Молодые решили уйти от свекрови, чтобы начать спокойную жизнь, но вскоре свёкор принёс тревожную новость

В ту ночь Олеся почти не сомкнула глаз. Она лежала, слушала, как за стеной тетя Люба ворочается во сне, как в трубах шумит вода, как где-то во дворе хлопает подъездная дверь, и снова прокручивала разговор с Вадимом. Он не отказался. Не закричал. Не обвинил ее прямо. Но и радости в нем не было.

Утром был выходной, и Олеся, не выдержав тревожного бездействия, затеяла уборку. Она вытряхивала покрывала, перемывала полки, перекладывала вещи в шкафу, хотя все уже давно лежало на местах. Ей нужно было занять руки, иначе мысли начинали грызть изнутри.

Вадим не звонил весь день. К вечеру Олеся устала так, что села рядом с тетей и ее домочадцами перед телевизором, почти не понимая, что происходит на экране. Тетя Люба то и дело косилась на нее, но вопросов не задавала. В квартире стояла липкая, натянутая тишина.

Звонок в дверь прозвучал так резко, что Олеся вздрогнула.

На пороге стоял Вадим. Рядом с ним — его отец, крепкий мужчина с добрыми, чуть усталыми глазами, и женщина с холодно поджатыми губами. Олеся сразу поняла: мать.

— Ну что, — весело произнес отец Вадима, стараясь разрядить неловкость, — у вас невеста, у нас жених. Будем знакомиться по-человечески.

Мать Вадима, Вера Ильинична, прошла в квартиру так, будто уже заранее знала: хорошего здесь ждать нечего. Она скользнула взглядом по Олесе, по тете Любе, по столу, по занавескам, и от этого взгляда Олесе стало не по себе. Но свадьба все равно состоялась.

После регистрации молодые поселились у родителей Вадима. Сначала, пока Олеся продолжала работать, она не так остро замечала недовольство свекрови. Утром уходила, вечером возвращалась уставшая, ужинала и старалась не попадаться Вере Ильиничне под руку. Но когда живот стал заметным и врач отправил ее в декрет, чужая квартира словно сжалась вокруг нее.

Вера Ильинична не работала и целыми днями находилась дома. Она умела придраться ко всему. Олеся резала лук слишком крупно, мыла посуду слишком шумно, развешивала белье неправильно, ставила чашки не туда, выбирала себе одежду без вкуса и вообще, по мнению свекрови, вела себя так, будто пришла не в приличную семью, а на постоялый двор.

Вадим с отцом уходили на работу рано, возвращались поздно. Поначалу муж хотя бы ужинал дома, но вскоре начал задерживаться все чаще. То с заказчиками надо было встретиться, то с приятелями посидеть, то просто отдохнуть после тяжелого дня. Олеся видела его урывками: сонного утром, усталого ночью, раздраженного, когда она пыталась поговорить.

Одиночество оказалось тяжелее, чем она ожидала. Чтобы не слушать бесконечные замечания Веры Ильиничны, Олеся стала уходить гулять надолго. Она брела по дворам, сидела на лавочках, заходила в магазины без особой цели и возвращалась только к вечеру, когда можно было сразу закрыться в комнате.

На последних месяцах беременности сон почти исчез. Однажды ночью Олеся поднялась с кровати и подошла к окну. Во дворе было темно: фонарь под окнами не горел, и с двенадцатого этажа земля казалась черной неподвижной водой. Где-то внизу хлопнула дверца машины, кто-то прошел по дорожке, но разглядеть было невозможно.

Ей захотелось горячего чая. Простого, слабого, с лимоном. Казалось, если она посидит на кухне пять минут, согреет ладони о чашку и подышит паром, то тревога отступит. Но Олеся не решалась.

Первый раз, когда она вышла ночью на кухню, Вера Ильинична появилась в дверях почти сразу, будто не спала, а караулила.

— И чего тебе не лежится? — прошипела она, запахивая халат. — Вадима поджидаешь? Скандалить собралась, да? Он работает с утра до ночи, ему отдыхать надо, а не твои выяснения слушать.

— Я не собиралась скандалить, — растерялась Олеся. — Я просто проснулась. Хотела чаю выпить.

— Чаю? Среди ночи? В твоем положении? Ты о ребенке вообще думаешь? Зачем ему лишняя жидкость? Ночью спать надо, а не по квартире шастать.

На шум вышел Петр Степанович, отец Вадима. Из всей семьи только он относился к Олесе по-доброму, без скрытой насмешки и раздражения.

— Вера, ты чего разошлась? — спросил он сонным, но недовольным голосом.

— А ты посмотри, кто тут бродит, — тут же ответила жена. — Чаю ей вздумалось.

— И что такого? Воды жалко?

— Не воды мне жалко, а ребенка. И тебя жалко. Тебе на работу рано, а она всех будит.

Петр Степанович потер лицо ладонью и усмехнулся без радости.

— Меня не Олеся разбудила. Меня твой голос поднял. Раз уж встал, тоже чаю выпью. Пойдем, дочка.

Олеся едва не расплакалась от этого простого слова. Дочка. В чужой квартире, где она чувствовала себя лишней вещью, оно прозвучало неожиданно тепло. Она кивнула и пошла за ним на кухню.

Вера Ильинична поджала губы так сильно, что лицо стало совсем жестким, и ушла к себе.

Петр Степанович вскипятил чайник, достал чашки, поставил на стол сахарницу.

— Вадима опять нет? — спросил он, когда они сели.

— Нет, — тихо ответила Олеся. — А ему утром вставать.

— Найдет дорогу, — мрачно сказал свекор. — Большой уже.

После той ночи Олеся поняла, что в этом доме у нее есть хотя бы один человек, способный вступиться. Но больше по ночам старалась не выходить. Она терпела жажду, бессонницу, тревогу, лишь бы снова не встретиться в темном коридоре с холодным взглядом Веры Ильиничны…