Муж провёл всю ночь у любовницы. Под утро он тихо вернулся домой, прокрался в спальню — и схватился за сердце….
За окном уже хлопали первые фейерверки.
— За маму, — тихо сказала Настя, глядя в бокал. — Она бы удивилась, увидев меня здесь. Но, думаю, была бы рада.
— Конечно, была бы, — Елена накрыла ее руку своей. — Она вырастила замечательную дочь.
Когда часы начали отсчет последних секунд года, Елена закрыла глаза и загадала желание.
Не о деньгах. Не о любви. Не о доме.
О правде.
— За то, чтобы больше никогда не врать, — сказала она, когда наступила полночь. — Ни другим, ни себе. Особенно себе.
Шампанское было недорогим и кислым, но Елена не помнила, чтобы за последние двадцать лет пила что-то вкуснее.
Весна пришла рано.
Уже в начале марта солнце стало пригревать так, что снег почернел, осел и потек по дворам звонкими ручьями. Птицы шумели на карнизах, воздух пах мокрым асфальтом и переменами.
Елена возвращалась с работы, осторожно обходя лужи.
За эти месяцы ее жизнь вошла в новый, спокойный ритм. Она все еще жила у матери, но начала откладывать деньги на первый взнос за маленькую квартиру поблизости. Небольшую, простую, без лишней красоты. Зато свою.
Марина заканчивала второй курс, но все чаще сидела не над архитектурными чертежами, а над учебниками биологии.
— Хочу перевестись в медицину, — заявила она однажды.
— Ты серьезно? — удивилась Елена. — Ты же раньше от вида крови бледнела.
— Настя говорит, к этому привыкают. Я хочу делать что-то настоящее, мам. Не рисовать торговые центры, а помогать людям.
Влияние старшей сестры было очевидным. Но Елена не возражала. Настя стала для Марины тем стержнем, которого ей, возможно, давно не хватало.
Сама Настя продолжала работать в реанимации. Деньги и документы, переданные Виктором, она приняла, но к ним относилась строго.
— Пусть лежат, — сказала она. — На черный день. Или на учебу будущих детей. Это не его подарок. Это мамин недополученный труд. Я не имею права спустить его на ерунду.
С Виктором она встречалась редко. Примерно раз в месяц. Это были странные осторожные встречи двух почти чужих людей, которые пытались говорить не о боли, а о простом: о работе, книгах, погоде, усталости.
— Он старается, — однажды сказала Настя Елене. — Не давит, не учит жить, не требует любви. Просто слушает. Может, со временем из него получится человек.
Виктор продал коттедж. Большой дом, который когда-то был памятником его тщеславию, быстро нашел новых хозяев. Он переехал в квартиру, жил один. По слухам, бросил пить и стал часто ходить в церковь по утрам.
Елена не знала, правда это или нет. И уже не хотела проверять.
Люди редко меняются полностью. Но иногда боль действительно переплавляет что-то внутри.
Впрочем, это была больше не ее ответственность.
Она вошла во двор маминого дома. Воздух пах талым снегом, мокрой землей и приближающимся теплом. Елена чувствовала удивительную легкость.
Ей было сорок четыре. У нее не было мужа, собственного жилья, привычного статуса и большой красивой жизни. Зато впервые за много лет у нее было ощущение, что она принадлежит самой себе.
У подъезда стоял мужчина.
Лет пятидесяти, в старомодном пальто и вязаном шарфе. Он переминался с ноги на ногу, прижимая к груди книгу, и поглядывал на окна второго этажа.
Елена узнала его.
Андрей Михайлович, сосед из квартиры напротив. Преподаватель истории, вдовец, тихий интеллигентный человек. Они иногда сталкивались на лестнице. Он всегда здоровался, смущался и уступал ей дорогу так, будто боялся занять слишком много места в мире.
— Добрый вечер, Елена Сергеевна, — сказал он и поправил очки.
— Добрый вечер, Андрей Михайлович. Вы кого-то ждете?
— Вас, — выпалил он и тут же покраснел. — То есть… не то чтобы специально. Просто вышел подышать. И подумал…
Елена улыбнулась…
