Муж провёл всю ночь у любовницы. Под утро он тихо вернулся домой, прокрался в спальню — и схватился за сердце….

— Здравствуй, Настя, — сказал он.

— Здравствуйте.

Они сели.

Виктор достал из внутреннего кармана конверт. Руки у него заметно дрожали.

— Я не буду произносить длинных речей, — сказал он хрипло. — Я репетировал их десятки раз. Но сейчас все слова кажутся пустыми. Я просто хочу сказать: мне жаль. Мне чудовищно жаль, что я оказался трусом.

Настя смотрела на него спокойно. Так смотрят медицинские работники на пациента: внимательно, но без лишних эмоций.

— Я знаю, что прощения мне нет, — продолжил Виктор. — И не прошу его. Но я хочу вернуть хотя бы то, что можно вернуть материально.

Он подвинул конверт по столу.

— Здесь документы на квартиру. Ту самую, где ты выросла. Я оформил ее на тебя. И счет. Это деньги, которые я должен был тратить на тебя все эти годы.

Настя посмотрела на конверт, но не взяла.

— Вы думаете, можно купить двадцать шесть лет без отца?

— Нет. Нельзя. Я не покупаю прощение. Это твое. По праву. Твоя мать заслужила, чтобы ты жила спокойно.

При упоминании Людмилы лицо Насти дрогнуло.

— Вы ее помните?

— Каждый день, — тихо сказал Виктор. — Особенно теперь. Она была лучше меня во всем.

Настя долго смотрела в окно.

Потом взяла конверт и убрала в сумку.

— Я приму. Не ради вас. Ради нее. Она всю жизнь работала на износ, чтобы я ни в чем не нуждалась. Пусть это будет компенсацией за ее труд.

Виктор выдохнул. Плечи его опустились.

— Спасибо.

— Мы можем попробовать общаться, — вдруг сказала Настя. — Иногда. Редко. Не как отец и дочь. Это звание зарабатывают пеленками, больницами, бессонными ночами и присутствием рядом. Но как люди, у которых есть общая история.

Виктор закрыл лицо руками.

Елена увидела, как у него дрожат плечи.

Он плакал.

Человек, который не заплакал даже у могилы матери, теперь рыдал в дешевом кафе перед дочерью, которую когда-то предал.

Марина встала, подошла к нему и обняла. Настя смотрела на это с грустной мягкостью, а потом перевела взгляд на Елену.

В этом взгляде словно было сказано: мы выстояли.

Новый год подкрался незаметно.

Город засыпало снегом, в окнах мигали гирлянды, на остановках люди прижимали к груди пакеты с подарками и мандаринами.

Раньше, в прошлой жизни, подготовка к празднику для Елены начиналась за месяц. Меню из множества блюд, дорогие продукты, уборка до блеска, сервировка, гости, улыбки. Она создавала идеальную картинку, хотя давно устала быть ее частью.

В этот раз все было иначе.

Тридцать первого декабря Елена, Марина, Настя и Вера Степановна собрались на тесной кухне. Пахло вареной картошкой, мандаринами, хвоей и пирогами. Никакой показной роскоши. Только живое тепло.

— Кто так режет колбасу? — ворчала Вера, отбирая нож у Марины. — Кубики должны быть ровные.

— Бабуль, в салате все равно перемешается.

— В желудке перемешается. А в тарелке должна быть красота. Настя, покажи ей, как надо. У тебя рука точная.

Настя улыбнулась и взяла нож. Резала быстро, аккуратно, без лишних движений.

Елена смотрела на них — на мать, дочь и Настю — и чувствовала в груди забытое тепло. Впервые за много лет ей не нужно было надевать неудобное платье и улыбку, от которой сводит скулы.

Она была в свитере, с небрежно собранными волосами, среди своих. И ей было спокойно.

Стол накрыли в комнате. Старый хрусталь блестел в свете гирлянды, на живой елке висели игрушки из разных лет. Телевизор бормотал праздничную программу, но его никто толком не слушал.

— Давайте проводим старый год, — предложила Марина, разливая шампанское. — Он был… сложным.

— Мягко сказано, — усмехнулась Настя. — Он проехался по нам катком. Но, может, хоть дорогу выровнял.

Вера подняла рюмку с домашней настойкой.

— Я хочу выпить за семью. Не за ту, что записана в документах, а за ту, что собирается по сердцу. За нас, девочки. Мы выстояли.

Они чокнулись…