Муж вернулся домой с бутылкой, а я вспомнила слова женщины, встреченной утром на улице
— Да. Еда в холодильнике. Бутылка тоже. И бокалы на столе.
Остатки ужина, бутылку и бокалы аккуратно упаковали. Даниила уложили на носилки. Когда его выносили из квартиры, он повернул голову и посмотрел на Марину долгим, почти умоляющим взглядом.
— Не оставляй меня.
— Я еду с тобой, — сказала она, хватая сумку и ключи.
В машине она сидела рядом и держала его за руку. Даниил то проваливался в забытье, то открывал глаза. Однажды он вдруг крепко сжал ее пальцы и сказал удивительно ясно:
— Марин, если что-то случится… знай, я тебя люблю. Правда.
И тогда слезы прорвались. Она отвернулась к окну и плакала тихо, рукавом стирая мокрые дорожки со щек, чтобы медики не видели.
Горькие слезы.
Они уже пришли.
В больнице все произошло быстро. Даниила увезли на обследование, Марину оставили в коридоре заполнять бумаги. Она сидела на жестком стуле, смотрела в пол и никак не могла собрать мысли в один ряд. Перед глазами стояли то черные глаза незнакомки, то бокал в руке мужа, то его бледное лицо.
Врач, мужчина с усталым внимательным взглядом, вышел к ней примерно через два часа.
— Предварительно — сильное отравление неизвестным веществом. Анализы отправлены в лабораторию. Точные результаты будут завтра или послезавтра. Сейчас ему промыли желудок, ставят капельницы, дают поддерживающие препараты. Состояние тяжелое, но стабильное.
— Он выживет? — спросила Марина, и голос сорвался.
— Шансы хорошие, если вещество не окажется чем-то редким и крайне опасным. Но доза была серьезная. Если бы он выпил больше или был слабее физически, последствия могли бы быть куда хуже.
Марина закрыла глаза.
Если бы она не поменяла бокалы, здесь лежала бы она. Или уже не лежала бы.
Она вышла на улицу, чтобы вдохнуть воздуха. Ветер остудил лицо. В кармане завибрировал телефон. Звонила мать Даниила.
Марина ответила. Стараясь говорить спокойно, сказала, что Даниил в больнице, что это отравление, что подробностей пока нет. Лидия Андреевна ахнула, заплакала, начала спрашивать, куда ехать, и пообещала приехать немедленно.
Марина стояла у входа и понимала: теперь нужно решить, что делать дальше.
Рассказать врачам и следствию про незнакомку? Про бокалы? Про то, что она намеренно их поменяла? Это звучало безумно. Ее могли принять за истеричку. Или, что хуже, заподозрить ее саму.
Молчать? Ждать анализов? Сидеть рядом с мужем и пытаться понять, кто он теперь для нее — жертва или преступник?
