Муж внезапно сорвался к матери ночью, но мой неожиданный визит в деревню открыл совсем другую правду

Оксану Мироновну доставили раньше, чем ожидали. Капитан позвонил ближе к одиннадцати утра.

— Если вы всё ещё хотите присутствовать при допросе, приезжайте сейчас. Вас проведут в комнату наблюдения. Она не будет вас видеть.

Я умылась холодной водой, оделась и сама села за руль. Руки дрожали, но внутри появилась странная жёсткость. Я должна была услышать. Должна была понять, почему Данила погиб.

В отделении Романюк встретил меня в коридоре и провёл к маленькой комнате с односторонним стеклом. За стеклом, за столом для допросов, сидела Оксана Мироновна.

За эти дни она постарела лет на десять. Волосы, обычно аккуратно уложенные, были сбиты, лицо осунулось, губы стали серыми. Она сидела неподвижно, руки лежали на столе, пальцы чуть подрагивали. На ней больше не было той привычной брони, в которой она всегда жила: строгого взгляда, ровной спины, уверенности в собственном праве судить всех вокруг.

Напротив сидел следователь, рядом — женщина с протоколом. Капитан встал возле меня.

— Они нас не видят и не слышат. Если вам станет плохо, скажите.

Я кивнула и села.

Следователь включил запись, назвал дату, время, участников, затем обратился к свекрови:

— Оксана Мироновна Ковалюк, вы подозреваетесь в убийстве Данилы Викторовича Ковалюка, а также Остапа Денисовича Нечая, Романа Павловича Гринько и Богдана Сергеевича Руденко. Вы понимаете, в чём вас подозревают?

Она кивнула.

— Словами, пожалуйста.

— Да, понимаю, — сказала она тихо.

— Вы готовы давать показания?

Оксана Мироновна подняла глаза. В них не было вызова. Только усталость, от которой становилось холодно.

— Да. Я расскажу всё.

Я наклонилась ближе к стеклу, боясь пропустить хоть одно слово.

— Начните с начала, — сказал следователь. — С Остапа Нечая.

Свекровь долго молчала, будто вытаскивала из себя прошлое по осколку.

— Он был студентом. Красивый, умный, живой. Я тогда преподавала. Мне было сорок пять, ему девятнадцать. Я понимала, что это неправильно. Понимала, что должна остановить всё сразу. Но он смотрел на меня так, будто я не старая вдова, не строгая учительница, не женщина, у которой взрослый сын, а просто… женщина. Я поверила.

Она сглотнула.

— Мы встречались тайно. Я думала, он любит меня. Глупо, да? В сорок пять лет можно оказаться такой же дурой, как в шестнадцать. А потом узнала, что у него есть девушка. Молоденькая студентка. И что он смеётся надо мной. Говорит друзьям, что я жалкая, что связался со мной из любопытства. Что мне надо быть благодарной за внимание.

Следователь не перебивал.

— Я позвала его домой. Хотела услышать правду. Хотела, чтобы он сказал, что всё это ложь. Но он пришёл и стал смеяться мне в лицо. Говорил, что я сама всё придумала. Что такой, как он, не может любить старую женщину. Я кричала. Он смеялся. На столе лежал топор — я до этого колола лучину, чинила что-то во дворе… Не помню. Помню только, что в какой-то момент он перестал смеяться.

Её голос стал почти беззвучным.

— Я ударила. Один раз. Он упал сразу. Я даже не поняла сначала, что убила его. Стояла и смотрела. Потом испугалась.

— Что вы сделали с телом?

— Завернула в мешковину. Оттащила за сарай. Была зима, земля тяжёлая, промёрзшая. Я копала всю ночь. Не знаю, откуда взялись силы. Утром всё было убрано. Кровь смыла, одежду сожгла, землю разровняла. Когда пришли спрашивать, я сказала, что ничего не знаю. Мне поверили. Или сделали вид, что поверили.

— Почему?

Оксана Мироновна горько усмехнулась.

— Потому что я была уважаемой. Вдова, преподаватель, мать. Кто бы подумал, что я убила мальчишку и закопала его за сараем?

Я сидела неподвижно. Передо мной говорила женщина, которую я знала двенадцать лет. Она рассказывала об убийстве почти буднично, и от этого было страшнее, чем от крика. В стекле отражалось моё лицо — бледное, чужое, неподвижное…