Муж внезапно сорвался к матери ночью, но мой неожиданный визит в деревню открыл совсем другую правду

Следователь перевернул страницу в блокноте.

— Роман Гринько.

Оксана Мироновна закрыла глаза.

— Через два года. Я обещала себе, что больше никогда. После Остапа я жила как в тумане. Днём преподавала, вечером работала по дому, ночью иногда вставала и выходила за сарай. Стояла там, смотрела на землю. Думала, что это наказание уже со мной навсегда. А потом появился Роман.

Она говорила медленно, словно каждое имя оставляло в горле порез.

— Он сам начал. Улыбки, разговоры после занятий, помощь с бумагами. Я отталкивала, правда. Помнила, чем всё закончилось. Но он был настойчивый. Молодой, красивый. Мне снова показалось, что я могу быть нужной. Не матерью, не вдовой, не учительницей, а женщиной.

— Он тоже вас обманул?

— Да. Или я снова обманула себя. Он хвастался перед другими. Смеялся. Я услышала случайно. Всё повторилось. Слова, унижение, ярость. И топор.

— Вы убили его тем же способом?

— Да.

— И закопали рядом с Остапом?

— Да.

В комнате повисла пауза. Я смотрела на её руки. Маленькие, сухие, с выступающими венами. Эти руки пекли пироги, поправляли занавески, перебирали сушёные травы. Эти же руки держали топор.

— Богдан Руденко? — спросил следователь.

— Ещё через два года. Я уже знала, что должна держаться подальше. Но он был… похож на других. Молодой. Улыбчивый. Мне казалось, он понимает меня. Потом снова смех за спиной. Снова слова, от которых внутри всё чернеет. И всё закончилось так же.

— После Богдана вы остановились?

— Да. Я испугалась сама себя. Поняла, что стала кем-то, кого уже нельзя оправдать ни болью, ни унижением, ни одиночеством. Я поклялась: больше никогда. И почти восемнадцать лет держалась. Жила тихо. Работала, потом вышла на пенсию. Данила приезжал, помогал. Мирослава иногда приезжала. Всё было… нормально.

Она произнесла это слово так, будто сама не понимала, как оно могло существовать рядом с тремя могилами за сараем.

— Что изменилось? — спросил следователь.

Оксана Мироновна открыла глаза.

— Данила нашёл фотографию. Старую. Я и Остап. Мы стоим вместе, он обнимает меня. На обороте дата. Я забыла её уничтожить. Думала, давно выбросила, а она оказалась в старой коробке.

У меня сжалось сердце. Данила. Его давняя боль по пропавшему другу. Его желание когда-нибудь узнать правду.

— Он спросил, кто это. Я попыталась сказать, что просто студент, но он узнал Остапа. Они ведь дружили. Он стал спрашивать, откуда у меня такая фотография, почему я никогда не говорила, что знала его близко. Я путалась. Данила почувствовал ложь.

— Он начал искать?

— Да. Расспрашивал людей. Старых соседей. Тех, кто ещё помнил. Кто-то сказал ему, что в ночь исчезновения Остапа видел, как тот входил в мой дом. После этого Данила пришёл ко мне и спросил прямо: знаю ли я, что случилось с его другом.

— Вы признались?

— Нет. Сначала отрицала. Но он не поверил. Стал следить. Проверять. Однажды ночью вернулся неожиданно и увидел, как я стою за сараем. Я часто туда ходила. Не молилась, нет. Просто стояла. Иногда думала, что земля сама когда-нибудь заговорит.

Она дрожащими пальцами провела по столу.

— Он спросил, что там. Почему я хожу туда. Я не выдержала. Сломалась. Рассказала. Про Остапа. Потом про Романа и Богдана.

— Как отреагировал ваш сын?

— Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Сказал, что я чудовище. Что он не может молчать. Что должен идти в полицию. Я умоляла его, говорила, что это давно, что я его мать. Он уехал. Сказал, что вернётся, и мы всё решим.

Я задержала дыхание. Оксана Мироновна говорила то, что знала сама: она думала, что Данила собирается её выдать. Но я уже знала о снятых деньгах. Я знала, что в этой истории ещё чего-то не хватает…