На вокзале мальчик держал старую фотографию и тихо шептал: — Мне нужно найти этого человека… Надя бросила взгляд на снимок — и мгновенно побледнела. Это был……

До автовокзала они добирались трамваем. В вагоне было полупусто. Стёкла дребезжали, на поручнях висели холодные капли, кондукторша монотонно напоминала об оплате проезда, даже не глядя на пассажиров. Лука сидел у окна, касаясь виском стекла, и следил за дворами, которые проплывали мимо: серые рябины с подмёрзшими гроздьями, женщина с тележкой, мужчина, тащивший связку старых досок, мокрые лавочки, пустые детские площадки.

— Тётя Оксан, — сказал он, не отрываясь от окна. — А если он не вспомнит?

— Кто?

— Этот дедушкин друг. Ему же почти сто. Может, он уже ничего не помнит.

Оксана не стала утешать неправдой.

— Может. Но даже если не вспомнит, мы всё равно скажем. Дед поручил — ты передашь. Это и будет сделано.

— Просто сказать?

— Просто сказать иногда труднее всего.

Он подумал и кивнул, принимая эту взрослую, не очень радостную правду.

На автовокзале пахло соляркой, мокрыми куртками и горячей едой из маленького киоска. Пригородный автобус стоял у дальнего перрона — старый, облупленный, с пыльными окнами. Оксана заплатила водителю наличными, и они с Лукой заняли двойное сиденье у задней двери. Автобус дёрнулся, кашлянул, будто не хотел трогаться, и всё-таки выехал.

За городом потянулись чёрные мокрые поля, припорошенные первой колючей крупкой. Кусты вдоль дороги цеплялись ветками друг за друга. На проводах сидели грачи; когда автобус проходил под столбом, они лениво вспархивали и перелетали чуть дальше, будто тоже не хотели далеко уходить от привычного места. В салоне пахло дизелем, сырой шерстью и чьим-то домашним пирогом в плотном пакете на коленях у пожилой женщины впереди.

— Где вы с дедом жили? — спросила Оксана, чтобы Лука не застывал в своём ожидании.

— У железной дороги. Посёлок маленький, один магазин. Я в школу ездил в соседний, на электричке две остановки. Дед по утрам меня провожал до платформы. Не прямо на платформу, а до пригорка. Стоял там, пока поезд не уйдёт.

— А ты оглядывался?

— Нет. Он не любил, когда оглядываются. Но я знал, что он стоит.

Лука помолчал.

— Вечером встречал у калитки. Всегда. Я даже часы не смотрел: если дед у калитки, значит, всё правильно.

— А теперь у тётки в городе?

— Угу. Как дед умер, она меня забрала. Дом закрыли. Она говорит, потом продадим. Я у неё месяц живу. Сегодня утром вышел тихо, записку оставил, что к однокласснику. Она работает много, не сразу хватится.

Оксана не стала его ругать. Ругать было поздно и бессмысленно. Она только смотрела на худые пальцы мальчика, сжимавшие жёлтый конверт, и думала, сколько одиночества должно накопиться в ребёнке, чтобы он счёл дорогу в неизвестность более правильной, чем просьбу о помощи дома.

— А почему дед велел найти именно Дорошенко? — спросила она после паузы. — Ведь наверняка у него были и другие фронтовые товарищи.

Лука пожал плечами.

— Были, наверное. Но он сказал — только его. Сказал, что больше никому ничего не должен. Никому, только одному…