На вокзале мальчик держал старую фотографию и тихо шептал: — Мне нужно найти этого человека… Надя бросила взгляд на снимок — и мгновенно побледнела. Это был……

Пока Лука одевался, зазвонил телефон. Оксана сняла трубку и сразу поняла по первому же слову, кто это.

— Мама, — сказала Ира.

Голос дочери был ровный. Слишком ровный. Таким голосом она говорила, когда уже всё решила и теперь собиралась не слушать, а обвинять.

— Ира, я тебе позже перезвоню.

— Что у тебя за мальчик?

Оксана закрыла глаза. Значит, уже донесли. Скорее всего, соседка с нижнего этажа — та видела всё, даже когда ничего не происходило.

— Я объясню. Только не сейчас, я ухожу.

— Опять, мама? Опять ты кого-то спасать решила? У тебя свои внуки есть. Назар тебя месяц не видел. Денис спрашивает, почему бабушка не зовёт. А ты приводишь домой чужого ребёнка с вокзала.

— Он не чужой так, как ты думаешь.

— А как? С вокзала — это уже нормально? Ты понимаешь, что будет, если придёт полиция или социальная служба? На тебя заявление напишут, тебя саму начнут таскать по кабинетам. Тебе не двадцать лет.

Оксана стояла у окна. На соседнем балконе голубь чистил перья, нахохлившись от холода. На её собственном балконе Лука, уже в куртке и сером шарфе, крошил птицам хлеб и что-то шептал.

— Ира, я тебя слышу, — сказала Оксана. — Правда слышу. Но сейчас не могу говорить.

— Ты всю жизнь так, — голос дочери дрогнул, но не смягчился. — Всю жизнь чужих жалела больше, чем своих. Я в третьем классе ревела из-за подруги, которая не пришла ко мне на день рождения и всем сказала, что я её обидела. А ты мне: у неё мать пьёт, ей тяжелее, пожалей её. А меня кто должен был пожалеть, мама? Я твоя дочь или нет?

— Ира…

— Что Ира?

— Я вечером перезвоню. Обещаю.

Она положила трубку так же осторожно, как Богдан закрывал двери. Потом ещё минуту стояла, прижав ладонь ко лбу. Слова дочери звенели не потому, что были новыми. Она слышала их много раз, в разных формах, в разных кухнях, по разным поводам. Боль была в том, что они снова попали точно в старую трещину между матерью и дочерью — трещину, которую обе обходили годами и обе знали на ощупь.

— Тётя Оксан, — позвал Лука с балкона. — Я готов.

— Иду.

В коридоре она надела пальто, повязала платок, сунула в сумку термос с чаем и два бутерброда с сыром. Уже у самой двери остановилась перед фотографией отца. Павел Григорьевич смотрел из рамки прямо, строго, как всегда.

Оксана едва шевельнула губами:

— Ну что, папа… поехали…