На вокзале мальчик держал старую фотографию и тихо шептал: — Мне нужно найти этого человека… Надя бросила взгляд на снимок — и мгновенно побледнела. Это был……

В этих словах было столько тяжести, что автобус с его дизельным запахом, грязными окнами и мокрыми полями за стеклом на мгновение будто исчез.

Посёлок у интерната оказался маленьким: несколько деревянных домов с покосившимися заборами, магазинчик у дороги, ржавая остановка с выцветшей табличкой, на которой от руки было дописано, что здесь выходят к дому для пожилых. Они прошли ещё метров двести по разбитой дороге.

Здание стояло за низким бетонным забором. Двухэтажное, кирпичное, когда-то покрашенное синей краской, теперь облупившейся до красного кирпича. У ворот тянулась клумба с засохшими астрами. Внутри пахло хлоркой, варёной капустой и долгим человеческим ожиданием — особым запахом старости, коридоров, лекарств, выцветших халатов и дней, похожих один на другой.

По коридору медленно шла старушка в розовой кофте, опираясь на ходунки. Она что-то напевала себе под нос, не разбирая слов. В маленьком окошке регистратуры сидела полная женщина в белом халате поверх тёплой кофты и вязала.

Оксана назвала фамилию.

— Дорошенко? Остап Андреевич? — переспросила женщина, не сразу отрываясь от петель. — К нему редко кто ходит. Вы кем будете?

— Знакомые, — ответила Оксана. — Можно?

Женщина посмотрела на Луку, на жёлтый конверт в его руках, и лицо её чуть смягчилось.

— Пять минут. Палата в конце коридора, справа. Только не шумите. У нас тут люди слабые.

Они пошли. Лампы горели через одну, пол был вытерт до тусклого блеска. Из приоткрытых дверей доносились кашель, шорох тапочек, тихий разговор, звон ложки о тарелку. У одной стены на стуле дремала санитарка с раскрытым журналом на коленях.

В палате было две койки. Одна пустая, аккуратно заправленная серым одеялом. У окна, в инвалидном кресле с потёртыми деревянными подлокотниками, сидел старик. Очень худой. Кожа на лице тонкая, почти прозрачная, у висков синие ниточки вен. Белые редкие волосы зачёсаны набок. На нём был тёмный байковый халат, на коленях клетчатый плед.

Но глаза. Оксана сразу заметила глаза. Они были живые, ясные, тёмно-серые, окружённые глубокими морщинами. Старик смотрел во двор, где между двумя берёзами криво стоял пустой флагшток.

— Остап Андреевич? — тихо сказала Оксана.

Старик медленно повернул голову. Посмотрел на неё. Потом на Луку.

— Здравствуйте, — произнёс он сухим, шелестящим, но неожиданно твёрдым голосом. — С кем имею честь?

— Меня Оксана зовут, — сказала она и сама услышала, как сердце ударило сильнее. — Я Коваленко. Дочь Павла Григорьевича Коваленко.

Старик перестал моргать. Зрачки у него сделались маленькими, точными, как чёрные булавочные головки. Потом он очень медленно отвернулся обратно к окну.

— Не надо, — сказал он. — Не надо, дочка. Поздно.

— Остап Андреевич…

— Поздно, говорю. Он сам знал, за что меня оставил. И я знал. Не приехал тогда. И потом не приехал. Значит, так решил. Всё уже под землёй, всё давно схоронено.

Голос у него оставался ровным, но в этой ровности было столько холода, что Оксана невольно опустила руки. Лука стоял рядом и ничего не понимал. Конверт он прижимал к груди, как щит.

— Дедушка, — вдруг сказал он. — Я внук Якова Бойко. Яков Гнатович был мой дед. Это он велел к вам приехать…