Настя не поверила огромной зарплате и решила проверить объявление лично, не подозревая, что главное условие скрывается за словами о сыне хозяйки

Оля приехала в 8 утра, как и договаривались. Чемодан небольшой, в нём всё, что нужно для жизни.

Несколько комплектов одежды, зарядка, книга, которую она таскала с собой уже полгода и никак не дочитывала. Ворота открылись сразу — видимо, её ждали. На крыльце никто не встречал.

Дверь была не заперта. Она вошла, поставила чемодан у стены и огляделась. Вчера — нет, позавчера — она была здесь с Ларисой Петровной, и особняк казался просто большим и дорогим.

Сейчас, когда она стояла одна в прихожей, он казался другим. Слишком тихим. Слишком правильным.

Как будто здесь не жили, а выставляли жильё напоказ. На кухонном столе лежал листок. Тот же шрифт, та же структура, что и в списке от Ларисы Петровны.

Только почерк был другим: чётким, без лишних завитков, каждая буква отдельно. «Завтрак в 8 часов 45 минут. Яичница из двух яиц, не пережаривать».

«Тост из хлеба на закваске, третья полка в шкафу слева. Кофе: кофемашина, настройки сохранены, кнопка с одной чашкой. Не трогать кофемолку руками».

Оля прочитала про кофемолку дважды. Это написал живой человек или текст взяли из инструкции к бытовому прибору — непонятно. Она нашла хлеб на третьей полке: он действительно был там.

Нашла яйца. Поставила сковородку, включила плиту. Пока грелось масло, осмотрела кухню внимательнее.

Всё было расставлено по какой-то системе, которую она пока не понимала. Специи в алфавитном порядке — это она заметила сразу. Крышки от кастрюль отдельно, на специальной подставке, строго по размеру.

Даже разделочные доски стояли по цвету. Красная, жёлтая, зелёная, белая — слева направо, как светофор и ещё одна. Она успела сделать яичницу и тост, когда услышала шаги на лестнице.

Александр вошёл на кухню ровно в 8 часов 44 минуты. Оля краем глаза отметила время на микроволновке. Он был в костюме — не в том смысле, что оделся к завтраку.

Просто человек, который всегда в костюме. Тёмно-синем, идеально сидящем. Рубашка без единой складки.

Галстука не было, верхняя пуговица расстёгнута. И это казалось единственной уступкой неформальности за всё утро. Он посмотрел на тарелку.

На тост. На Олю.

— Ольга Коваленко, — сказала она, потому что молчать было хуже. — Можно Оля.

— Знаю, — сказал он.

Сел. Взял вилку.

Она стояла у раковины и не знала, уходить или оставаться. Хозяин завтракал, не глядя на неё. Ел аккуратно, без торопливости.

Поднял чашку кофе, сделал глоток. Поставил обратно точно на то место, откуда взял.

— Пережарено, — сказал он.

— Яичница?

— Да.

— По-моему, нормально.

Он посмотрел на неё. Взгляд не злой — так было бы проще. А такой, каким смотрят на человека, который сказал что-то очевидно неверное и не понимает этого.

— По-вашему, нормально, — повторил он. — Хорошо.

Больше он ничего не сказал. Доел, встал, поставил тарелку в раковину — не бросил, а именно аккуратно поставил — и ушёл. Через четыре минуты хлопнула входная дверь.

Оля выдохнула, потом начала мыть посуду и думать, чем заниматься дальше. Список у неё был — тот, что дала Лариса Петровна. Уборка, протереть пыль, пол, потом разобраться с запасами в холодильнике. Понять, что нужно купить.

Она начала с гостиной. Гостиная была большой. Книжные полки по двум стенам, сотни книг, расставленных строго по алфавиту фамилий авторов.

Оля провела тряпкой по одной полке, потом по другой. Пылесос нашла в кладовке: дорогой, тихий, с кучей насадок. Она разобралась с ним минут за пять и начала с ковра.

Потом добралась до полки с вазами. Их было несколько, немного, штук шесть или семь, но каждая стояла так, будто её долго выставляли по линеечке. Оля вытирала пыль осторожно, брала каждую двумя руками, ставила обратно.

Дошла до предпоследней — высокой, тёмной, с каким-то орнаментом по горлышку. Взяла. Ваза скользнула по тряпке и вырвалась из рук.

Она успела дёрнуться, но не поймала. Звук был таким, что у неё на секунду перехватило дыхание. Внутри всё будто упало вместе с вазой. Осколки широко разлетелись по паркету — дальше, чем она ожидала.

Оля стояла и смотрела вниз. Потом медленно опустилась на колени, потянулась собирать осколки руками и тут же одёрнула руку: края были острыми. Встала, пошла на кухню за совком и щёткой.

Вернулась. Начала аккуратно сметать. Она не слышала, как открылась входная дверь.

Не слышала шагов. Когда подняла голову, он уже стоял в дверях гостиной. Вернулся — она не знала, зачем: может, забыл что-то.

Стоял и смотрел на осколки. На неё. Снова на осколки.

Оля выпрямилась. Совок с обломками в руках, и она понимала, что выглядит нелепо, но поделать с этим ничего не могла.

— Это была коллекционная ваза, — сказал он тихо, без крика. — 17 век. Я её привёз из-за границы 8 лет назад.

— Я понимаю.

Голос у неё не дрогнул, и она была этому рада.

— Я оплачу.

— Чем?

Это был не жестокий вопрос. Просто вопрос.

Он знал, сколько стоит ваза, и, по всей видимости, знал, сколько она зарабатывает. Оля промолчала. Он постоял ещё секунду.

Потом повернулся и вышел. Дверь снова хлопнула. Она смотрела на осколки в совке.

Перевела взгляд на полку, где теперь было пустое место. Ровный прямоугольник, чуть светлее остального дерева. Там 8 лет стояла ваза.

Вот и познакомились. Вечером, когда он вернулся домой, уже в начале 10-го, на кухонном столе она нашла записку. Листок, тот же почерк.

«Не трогайте вещи на полке у окна. Никогда».

Оля взяла ручку. Написала на том же листке, снизу: «Поняла. Сожалею о вазе».

Положила обратно на стол. Поднялась к себе. Легла и долго смотрела в потолок.

В темноте он казался ровным, без единой трещины. 7 человек за 3 месяца. Теперь она понимала, почему…