Неблагодарный СЫН сдал дом с угасающей матерью
Галина Степановна стояла, неестественно прижав правую руку к груди в области грудины. Её рот был приоткрыт, она хватала воздух мелкими частыми глотками, словно выброшенная на берег рыба. Кожа мгновенно приобрела оттенок старого пергамента, губы посинели.
Боль ударила старушку под лопатку раскалённым железным прутом. Дыхание перехватило жёстким комом. Комната накренилась, медный маятник ходиков расплылся перед глазами мутным пятном.
Она начала медленно оседать на пол, прямо в рассыпанный сахар и стеклянные осколки. «Галина Степановна!» Оксана бросилась к ней, отшвырнув в сторону табурет. Мебель с грохотом отлетела к бревенчатой стене.
Она подхватила оседающее тело, не дав старушке удариться головой о край раскалённой плиты. Мышцы Оксаны напряглись до предела. В нос ударил резкий запах пота и наступающей сердечной катастрофы.
Паника, липкая и холодная, поднялась из самых глубин памяти. Так же внезапно падали люди тогда, в её прошлом, отравленные токсинами. Но сейчас нельзя было поддаваться панике.
«Лежите, не двигайтесь!» — скомандовала Оксана. Её голос, до этого тихий и неуверенный, зазвучал твёрдо. Она осторожно уложила женщину на пол, подсунув под голову скомканное льняное полотенце.
«Жжёт внутри», — просипела Галина, комкая пальцами ткань платья на груди. «Воздуха». — «Где лекарства? Аптечка где?» Оксана лихорадочно шарила взглядом по полкам, ящикам, шкафчикам.
Старушка слабо дёрнула подбородком в сторону старого серванта в гостиной. Оксана рванулась туда, распахнула стеклянные дверцы. Среди хрустальных бокалов и стопок старых писем лежала потёртая картонная коробка из-под обуви, набитая блистрами и стеклянными пузырьками.
Она вывалила содержимое прямо на ковёр. Пальцы дрожали, с трудом выдавливая крошечную белую таблетку нитроглицерина из фольги. Вернувшись на кухню, она опустилась на колени прямо в осколки банки.
Острое стекло впилось сквозь ткань брюк в кожу, но Оксана даже не поморщилась. «Откройте рот. Под язык. Вот так». Она просунула таблетку за пересохшие губы старушки. «Дышите. Медленно. Вдох. Выдох. Я с вами. Я никуда не уйду». Галина Степановна послушно рассосала лекарство.
Веки её были плотно сжаты. Оксана сидела рядом на полу, крепко держа сухую, холодную ладонь старушки в своих загрубевших руках. Тиканье ходиков казалось оглушительным.
Минуты растянулись в бесконечность. Время тянулось густой патокой. Оксана чувствовала спиной сквозняк, тянувший из-под входной двери.
Под коленом противно ныл порез от стеклянного осколка. Сухая ладонь Галины Степановны в её руках медленно теплела. Дыхание старушки из прерывистого, свистящего хрипа постепенно превращалось в ровные глубокие вдохи.
Синева вокруг истончённых губ начала отступать. Галина приоткрыла веки. В её выцветших глазах плескался глухой ужас человека, внезапно заглянувшего за край собственного существования.
«Отпустило», — прошелестела она, попытавшись слабо опереться на локоть. «Лежите, рано ещё». Оксана мягко, но непреклонно надавила старушке на плечо, удерживая её на полу.
Внезапно ноздри уловили едкую примесь. В густой аромат сдобы вплелась тревожная нота сожжённого сахара и горелого теста. «Пироги».
Оксана рывком поднялась на ноги, едва не подскользнувшись на рассыпанной пудре. Она схватила толстые суконные прихватки, распахнула дверцу раскалённой духовки. Жар обжёг лицо, выбивая из глаз слёзы.
Тяжёлый чугунный противень с лязгом опустился на деревянную подставку. Края яблочных рулетов успели потемнеть, превратившись в жёсткую корку, но середина осталась румяной. Галина Степановна наблюдала за ней с пола.
В её взгляде сквозилось странное, болезненное удивление. «Не ушла». Её голос прозвучал едва слышно.
Оксана повернулась, вытирая сажу со лба тыльной стороной ладони. «А должна была?» Она подошла ближе, опустилась на корточки и протянула руки, помогая хозяйке подняться. «Обопритесь на меня. Идёмте в комнату, на досках лежать не дело». Она практически несла худенькое, невесомое тело старушки на себе. Осторожно уложив Галину на пружинный диван, обитый жёстким гобеленом, Оксана накрыла её тяжёлым шерстяным пледом.
Старушка смотрела в потолок. По её морщинистой щеке медленно сползла единственная слеза, теряясь в седых волосах. Физическая боль ушла, оставив после себя зияющую душевную пустоту.
Богдан, её плоть и кровь, прислал эту угрюмую, убитую жизнью женщину как палача. Он ждал телеграммы с плохими новостями. А палач оказался единственным, кто подал стакан воды и бросился за лекарствами.
«Зачем ты меня вытащила, дочка?» — тихо спросила Галина в пустоту комнаты. «Я ведь старая рухлядь, отжила своё. Сыну мешаю, поперёк дороги стою со своим домом».
Оксана присела на край дивана. Матрас жалобно скрипнул под её весом. Она смотрела на свои руки, загрубевшие, с въевшейся в поры въедливой тюремной грязью, которую не брало ни одно мыло.
«Потому что я знаю, каково это», — медленно проговорила Оксана. Слова давались тяжело, будто она вытаскивала их из самого горла железными клещами. «Когда тот, за кого ты готов отдать жизнь, спокойно смотрит, как тебя уничтожают».
«Руслан, муж мой бывший. Он документы на меня оформил, всю свою грязь, все свои махинации с продуктами. А когда люди на больничные койки слегли, он в суде встал и сказал, что знать ничего не знает, что это я ради наживы народ травила».
Галина повернула голову, её дыхание стало ровнее. «И ты села?» — «Села». Оксана сглотнула сухой ком. «Пять лет от звонка до звонка. А он квартиру продал, деньги забрал и испарился. Предательство, Галина Степановна. Оно везде одинаково пахнет. Что в суде, что здесь, в деревне». В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Она больше не была враждебной.
Это было молчание двух людей, стоящих на пепелище собственных надежд. Эхо боли Галины отозвалось в Оксане, а застарелая рана Оксаны нашла понимание в глазах старой женщины. «Прости меня», — вдруг произнесла старушка, пытаясь дотянуться до руки Оксаны.
Пальцы Галины были ледяными. «Я ведь вчера, как Богданчик уехал, грешным делом подумала, подумала, что ты ночью меня подушкой придушишь, за жилплощадь. Господи, прости старую дуру».
Оксана криво усмехнулась, губы дрогнули, складываясь в подобие улыбки, первой за очень долгое время. Она осторожно пожала протянутую руку. «Я не убиваю, Галина Степановна, я пеку. Пироги у нас, правда, немного подгорели, но есть можно». Старушка тихо, надтреснуто рассмеялась. Смех перешел в кашель, но напряжение, висевшее в доме со вчерашнего вечера, лопнуло, как натянутая струна.
«Ну, раз печёшь, значит, не пропадем». Галина плотнее укуталась в плед. «Иди, срежь горелое ножом, завари свежего чаю. Жить будем, Оксана. Назло всем будем жить». Оксана кивнула, поднимаясь с дивана.
Впервые за бесконечно долгие пять лет она почувствовала странное, забытое ощущение. Пол под ногами больше не качался. Она пошла на кухню, чтобы смести осколки и заварить чай…
