Неожиданный финал одной спасательной операции в Лесу
Катя отвела взгляд, помедлила. — Мой отец там работал. Давно.
Он рассказывал. — Медсестра из районной больницы знает расположение заброшенных штолен? Тишина.
Комары гудели. Где-то далеко стучал дятел, размеренно, глухо, как метроном. — Я выросла в этих местах, — сказала Катя.
— Ушла в город, выучилась, вернулась. Это все. Максим смотрел на ее руки, разбитые, с содранными ногтями.
Он видел такие руки, видел в лагере. Так выглядят руки человека, который долго скреб бетон или камень, а не руки женщины, заблудившейся в лесу. — Ладно, — сказал он, — рудник, веди.
Катя кивнула, поднялась и пошла первой. Она знала направление, не оглядывалась, не сомневалась, не искала ориентиры. Шла уверенно, обходя буреломы, выбирая путь между стволами так, как ходят люди, знающие лес, — не горожане.
Не те, кто заблудился три дня назад. Максим шел за ней и считал несоответствия. Босые ноги, но ходит по хвое и камням почти не морщась.
Три дня без еды, но держится на ногах. Вывихнутая щиколотка, но темп не снижает. Медсестра из районной больницы заблудилась.
Он не верил ни одному ее слову, но выбора не было. Собаки сжимали кольцо, а она знала путь, которого он не знал. Через три часа лес изменился, сосны стали реже, появились скальные выходы, серый гранит, покрытый лишайником.
Земля пошла вверх, начался подъем. Катя остановилась у ручья. Вода ледяная, прозрачная, бьющая из-под камня.
Они пили долго, жадно. Максим набрал воды в найденную на болоте жестянку, хоть какой-то запас. — Далеко еще?
— Четыре километра, может, пять. Он кивнул. Они двинулись дальше.
Подъем становился круче, ноги скользили по мокрым камням. Катя цеплялась за корни, подтягивалась. Максим шел сзади, готовый подхватить.
Не потому что доверял, потому что она нужна ему живой, пока нужна. К полудню вышли на гребень. Глушь лежала внизу, бескрайняя, темно-зеленая, без единого просвета.
С высоты она казалась ровной, как стол. Но Максим знал — там, внизу, овраги, буреломы, болота, ручьи. Там можно идти целый день и пройти пять километров.
Катя показала рукой вниз по склону. — Видишь? Ложбина между двумя вершинами, рудник в ней.
Максим прищурился. Действительно, узкая долина, зажатая скалами. В ней что-то темнело.
Строение? Может быть. На таком расстоянии не разобрать.
Спускаемся. Спуск оказался хуже подъема. Склон крутой, усыпанный битым камнем.
Каждый шаг — риск сорваться. Катя поскользнулась, проехала метра три на спине, Максим поймал ее за руку. Она зашипела от боли, рука дернулась, но он удержал.
— Я сама, — процедила она. — Нет, не сама. Он не отпустил, повел вниз, придерживая.
Она не сопротивлялась, но челюсть была стиснута, гордая или упрямая. Или привыкла не принимать помощь, или привыкла не показывать слабость. Рудник появился внезапно.
Они вынырнули из ельника, и вот он. Ржавые рельсы, уходящие в черный зев штольни. Покосившийся барак с просевшей крышей.
Опрокинутые вагонетки. Бетонное основание чего-то, может, подъемника, может, сортировочного стола. Все затянуто кустарником, мхом, молодыми березками, проросшими сквозь щели в бетоне.
Тридцать лет запустения. Тридцать лет тишины. Максим осмотрелся.
Тихо. Только ветер гудит в пустых проемах барака. Никого.
— Вход там, — Катя показала на штольню. Максим подошел ближе. Из черной дыры тянуло холодом и сыростью.
Крепежные бревна покосились, некоторые рухнули. Потолок в трещинах. Заходить в эту дыру было последним, чего ему хотелось.
— Тоннель идет три километра на северо-восток, — сказала Катя. — Выходит по ту сторону хребта. Там долина горной реки.
По ней можно уйти. — Если тоннель не обвалился, — сказал Максим. — Не обвалился.
— Откуда ты знаешь?
