Неожиданный финал одной спасательной операции в Лесу
Комары гудели. Где-то далеко ухнула сова. Лес жил своей ночной жизнью, равнодушный к двум людям на крошечном островке посреди трясины.
Максим смотрел на огонь и думал. Медсестра из районной больницы. Заблудилась три дня назад.
Шла из поселка, босиком, в медицинском халате. Без вещей, без еды, без обуви. Три дня по глуши.
Что-то не складывалось. Он покосился на Катю. Она смотрела в огонь.
Лицо неподвижное, глаза сухие. Она не плакала. Ни разу за все время не заплакала.
Утро пришло с туманом. Белая мгла стелилась над болотом. Прятала кочки, прятала деревья, прятала мир.
Максим затушил угли. Катя поднялась сама. Нога распухла еще сильнее, но она встала на нее и сделала шаг.
Скривилась. Выдохнула. Сделала второй.
— На восток, — сказал Максим. — Через болото, потом чаща, потом старая охотничья тропа. Если повезет, выйдем к заброшенной деревне.
Они двинулись. Туман скрадывал звуки, глушил шаги. Только чавканье грязи под ногами да тяжелое дыхание.
Час. Два. Болото стало мельче.
Появилась твердая земля. Мох. Хвоя.
Сосны. Максим остановился. Прислушался.
Тишина. Ни лая, ни голосов. Может, ушли.
Может, обходят. Они прошли еще с километр, когда Катя вдруг дернула его за рукав. Максим обернулся.
Она стояла неподвижно. Голова чуть наклонена. Слушала.
И тогда он тоже услышал. Собаки. Далеко, но отчетливо.
Они шли с востока. С востока. Максим стиснул зубы.
Они шли на восток. И собаки шли с востока. Не догоняли.
Ждали. Перехватывали. Значит, конвой разделился.
Одна группа давила сзади. Гнала через болото. Вторая обошла по сухому.
По старой лесовозной дороге. Огибала трясину с юга и выходила аккурат к охотничьей тропе. Они знали, куда он пойдет.
Знали. Максим схватил Катю за руку и потащил влево, в густой ельник. Она не спросила ничего.
Просто пошла. Ветки хлестали по лицу, по рукам. Хвоя забивалась в глаза.
Максим двигался быстро, почти бегом, не разбирая дороги. Прочь от лая, прочь от тропы. Глубже в чащу, туда, где нет троп, нет просек, нет ничего.
Только деревья, мох и тишина. Через двадцать минут он остановился. Прислушался.
Лай далеко. Правее. Уходит.
Потеряли. Пока потеряли. Катя привалилась к сосне.
Дышала тяжело. Нога подламывалась. Лицо серое, без кровинки.
— Сколько ты не ела? — спросил Максим. — Два дня.
Нет. Три. Он полез за пазуху.
Достал тряпицу. Развернул. Кусок черного хлеба, твердого, как камень.
Последний. Он нес его со второго дня побега, отщипывал по крошке. Разломил надвое, протянул ей.
Катя взяла молча. Жевала медленно, размачивая слюной. Максим сунул свой кусок за щеку.
Сосал. Не жевал. Так хватает дольше.
Сели. Максим думал. Север перекрыт.
Восток перехвачен. Юг — болото и конвой. Остается запад.
Но на западе — лагерь, зона, тот самый ад, из которого он бежал. Круг замыкался. Они загоняли его, как волка, грамотно, методично.
Не торопились. Знали, что в лесу далеко не уйдешь, что голод и холод сделают свое дело, что беглый рано или поздно ослабнет, ошибется, остановится. И тогда — собаки.
А потом — пуля. Стрелять на поражение. Максим.
Он поднял глаза. Катя смотрела на него. И в ее взгляде было что-то новое, решимость или отчаяние.
Иногда это одно и то же. — Есть еще один путь. Он ждал.
— Старый рудник, двенадцать километров на северо-запад, заброшенный с пятидесятых. Там штольни, тоннели. Можно уйти под землю и выйти по другую сторону хребта.
Максим молчал. Смотрел на нее. — Откуда ты знаешь про рудник?
