Неожиданный финал одной спасательной операции в Лесу

— Знаю. Опять это слово.

Знаю. Без объяснений, без доказательств. Просто знаю.

Максим повернулся к ней. Солнце стояло низко, било сквозь деревья, и в этом свете он вдруг увидел то, чего не замечал раньше. На шее Кати, под грязью и воротником халата, виднелась тонкая полоска.

Красная. Ровная. Не ссадина.

Не царапина. След от веревки. Или от ремня.

Максим знал, как выглядят такие следы. Он видел их в лагере. На тех, кого этапировали в наручниках, на тех, кого привязывали.

Что это? Он кивнул на ее шею. Катя вздрогнула.

Рука метнулась вверх, прикрыла. — Ничего. — Ветка поцарапала?

— Нет. Она молчала. Глаза в сторону.

Пальцы сжали ворот халата. — Кто ты? — спросил Максим. — Кто ты на самом деле?

— Я сказала. Медсестра. Медсестры не ходят по лесу босиком в больничном халате.

Не знают расположения заброшенных рудников. У медсестер не бывает таких рук. Он взял ее ладонь.

Поднял. Содранные ногти. Кожа стерта до мяса на кончиках пальцев.

Это руки человека, который пытался выбраться откуда-то. Скреб стену. Или дверь.

Или пол. Катя вырвала руку. Отступила на шаг.

Максим видел. Она решает, говорить или нет. Врать дальше или рассказать правду.

— У нас нет времени на это, — сказала она. — Собаки будут здесь к вечеру. Нам нужно войти в тоннель.

Сейчас. — Я не пойду в темноту с человеком, которому не доверяю. — Тогда оставайся.

— Иди на запад. Или на юг. Или куда хочешь.

Без меня. Она развернулась и пошла к штольне. Хромая, волоча ногу, но не оглядываясь.

Максим стоял. Смотрел ей в спину. Грязный халат, тонкая фигура, уверенная походка человека, который точно знает, куда идет.

Она не заблудилась. Она не медсестра. Она бежала.

Как и он. Вопрос — от кого? И тут, словно подтверждая его мысли, из-за хребта, откуда они пришли, донесся звук.

Не собачий лай. Другой. Ровный.

Нарастающий гул. Максим поднял голову. Из-за верхушек деревьев вынырнула темная точка.

Вертолет. Военный. Он шел низко, над самыми кронами, и шел прямо сюда.

Катя остановилась у входа в штольню. Обернулась. — Это за мной, — сказала она тихо.

— Не за тобой. За мной. Рев двигателя нарастал.

Деревья гнулись под потоком воздуха. Максим бросился вперед, к штольне. К этой черной дыре.

К этой женщине, которая врала ему с первого слова, но которая сейчас была единственным шансом. Темнота поглотила их обоих в тот момент, когда вертолет завис над поляной, и прожектор ударил в землю ослепительным белым лучом. Темнота была абсолютной.

Не та темнота, к которой привыкаешь. Не ночная. Не лесная, где всегда есть хоть клочок неба, хоть звезда, хоть отблеск луны на воде.

Эта темнота была мертвой. Каменной. Она давила на глаза, забивалась в уши, заползала в горло вместе с сырым холодным воздухом, пропитанным запахом мокрого камня и железа.

Максим шел, вытянув руку вперед. Пальцы касались стены, шершавой, влажной, покрытой чем-то скользким. Другой рукой он держал Катю за запястье.

Не за руку, за запястье. Крепко, чтобы не вырвалось, чтобы не исчезла в этой черноте. Позади, у входа в штольню, рев вертолета бился о скалы и затихал.

Прожектор не достал сюда. Свет кончился в десяти метрах от входа, уперся в поворот и умер. Дальше — ничего.

Они шли. Под ногами рельсы, ржавые, покрытые грязью, но еще целые. Между ними — шпалы, сгнившие, проваливающиеся под весом.

Максим наступил на одну. Она хрустнула, нога ушла вниз по щиколотку в ледяную воду. Он выдернул ступню и пошел по рельсу, узко, скользко, но надежнее.

— Держись за рельс ногой, — сказал он. — Иди как по канату. Катя молчала.

Шла за ним. Ее дыхание — единственный звук, кроме капели. Вода капала откуда-то сверху, мерно, часто, как часы.

Пятьдесят шагов. Сто. Двести.

Максим считал. Привычка из лагеря — считать шаги, считать дни, считать удары сердца. Когда считаешь, не сходишь с ума.

Триста шагов. Поворот. Стена ушла из-под пальцев, он качнулся, нащупал снова.

Тоннель поворачивал влево. Четыреста. Под ногами зачавкало…