Новенького встретили грубо, но вскоре заключённые поняли, что сильно ошиблись в нём

Прошло три месяца.

Мой приговор передали на пересмотр. Слушания назначили на конец февраля 2018 года. Я находился уже не в колонии, а в специальном следственном изоляторе большого города. Формально все еще под стражей, но условия там отличались от седьмой колонии так же, как закрытая дверь отличается от заколоченной. Стены оставались стенами, замки — замками, но вокруг исчезла власть барака, запах общего страха и постоянная необходимость смотреть сразу в четыре стороны.

Куратор приходил раз в две недели. Садился напротив за металлический стол, открывал папку и рассказывал, что происходит. Человека, который организовал мое дело в 2015 году, отстранили от должности. Против него шли сразу несколько расследований. В материалах всплывали оружейные каналы, давление на свидетелей, связь с людьми вроде Барона, подделанные рапорты и те самые закрытые решения, которыми когда-то похоронили мою настоящую жизнь.

Я слушал спокойно. После всего пережитого новость о справедливости звучала не как фанфара, а как капля воды, падающая на камень: медленно, упорно, без гарантии, что камень расколется при тебе.

В начале февраля Куратор пришел не один в смысле бумаг — с собой он принес новую папку, тоньше остальных. Перед разговором о деле он долго молчал, и это молчание мне не понравилось.

— Марта подала запрос в архив ведомства, — сказал он наконец. — Просит дополнительные сведения об обстоятельствах гибели отца. Для учебного проекта о памяти, как она написала. Запрос автоматически попал к нам. По твоему старому делу все такие обращения проходят через наш отдел.

Я смотрел на папку в его руках. Внутри будто что-то остановилось.

Вот он, момент, которого я ждал и боялся два года. Не в виде торжественной встречи, не в виде двери, за которой дочь бросается отцу на шею. А в виде тонкой папки, официального запроса и вопроса, на который нельзя ответить по инструкции.

Я мог сказать правду. Мог разрешить Куратору подготовить встречу, объяснение, защиту, психолога, осторожные слова. Мог вернуться в ее жизнь живым человеком.

И мог не говорить. Оставить все, как есть. Для нее я погиб. Она пережила эту смерть, насколько можно пережить такое в девятнадцать лет. Она строила жизнь вокруг потери, и эта жизнь, пусть с болью, уже держалась. Моя правда могла не исцелить ее, а разрушить заново.

— Что бы ты сделал? — спросил я Куратора.

Он долго смотрел на меня. Впервые за все годы нашего знакомства в его лице не было готового решения.

— Не знаю, — сказал он. — Честно. Но какое бы решение ты ни принял, я помогу.

Я попросил время до следующей встречи. Он кивнул и оставил меня с этой папкой, которую не положил на стол, но которая все равно осталась в камере тяжелее любого замка…