Обычная просьба тёти Гали перед сном стала началом истории, которую я до сих пор не могу забыть
Я боялся. Боялся, что Оксана расскажет матери. Боялся встретить её у колодца, на улице, возле магазина. Боялся, что она посмотрит на меня при людях как-то особенно, и все сразу догадаются. В то же время я мучительно ждал любой возможности её увидеть. Стыд и желание вцепились друг в друга так крепко, что я сам перестал понимать, чего хочу больше: чтобы она исчезла из моей жизни или чтобы снова вошла в неё так же внезапно, как в тот полдень.
Несколько дней я ходил сам не свой. Мать спрашивала, не заболел ли я. Брат смеялся, что я стал молчаливый, будто старик. Сестра дразнила, что я, наверное, влюбился в ту девушку с озера. Я отмахивался, сердился, уходил во двор, но от себя уйти не мог. Перед глазами снова и снова вставала Оксана: её прищур, движение руки, запах ягод, мягкий скрип кровати. И каждый раз мне становилось то жарко, то стыдно, то радостно до головокружения.
В конце концов я не выдержал.
Повод придумался глупый, но тогда он казался почти убедительным. Я сказал матери, что Оксана будто бы просила меня зайти и подправить лестницу в подпол. Мать даже не удивилась. Она только посмотрела на меня поверх стола и кивнула:
— Сходи, конечно. Ей там некому помочь. Заодно вот это занеси.
Она поставила передо мной банку клубники. Ягоды были тёмные, спелые, мягкие, пахли так сильно, что от запаха у меня снова сжалось внутри. Мать сказала, что у Оксаны своя ягода почти пропала, а у нас нынче уродилась. Я взял банку, стараясь не показать, как дрожат пальцы.
Дорога до дома у опушки никогда ещё не казалась мне такой длинной. Я шёл медленно, хотя ноги сами хотели ускориться. У каждого забора кто-то мог стоять. Из каждого окна кто-то мог смотреть. Мне чудилось, будто весь посёлок знает мою тайну, будто старухи у калиток уже перемигиваются, мальчишки ухмыляются, собаки провожают меня не лаем, а осуждением.
На самом деле никто не обращал на меня особенного внимания. День был обычный, жаркий, сонный. Где-то сушилось бельё, где-то плакал ребёнок, где-то скрипела телега. Но я нёс эту банку клубники, как улику, и сам не мог решить, зачем иду. Помочь? Передать ягоды? Увидеть её? Проверить, не приснился ли мне тот полдень?
У калитки я остановился. Рука не поднималась открыть щеколду. Я стоял, переступал с ноги на ногу и ругал себя последними словами. «Иди домой, — говорил я себе. — Скажешь, что её не было. Или что всё сделал быстро. Или вообще ничего не скажешь». Но ноги не уходили.
Из дома донёсся глухой стук, потом какой-то приглушённый возглас, а следом — обрывок песни. Оксана пела. Негромко, вполголоса, как поют люди, занятые домашним делом. Этот звук неожиданно снял с меня часть оцепенения. Я открыл калитку, прошёл по тропинке и вошёл.
В кухне было светло и жарко. Старая стиральная машина стояла возле стены. Оксана, стоя на коленях, почти по плечи забралась внутрь, видимо, пытаясь достать застрявшую тряпку или какую-то вещь. Вид у неё был одновременно смешной и беспомощный. Она услышала мои шаги, но не сразу повернулась.
— Кто там? — спросила она…
