Обычный жест доброты к собаке неожиданно превратился в момент, который никто не смог забыт

Участковый развернул лист, но читать вслух не стал. Передал Ирине. Та долго не могла сфокусировать взгляд. Потом начала читать, срываясь на каждом слове.

“Дети мои, если вы нашли это, значит, я не успел сказать сам. Завещание я сделал сам, в здравом уме. Квартиру оставил Саше не потому, что люблю его больше. А потому что Ире уже помог — продал мамину дачу и отдал деньги на первый взнос за вашу квартиру. Саша тогда отказался от своей доли, сказал: ‘Пусть Ире с детьми будет легче’. Я обещал ему, что мой угол потом будет его и Артемкин. Ира, ты об этом знала, но, может, забыла, потому что так удобнее.”

Ирина резко всхлипнула, будто ее ударили.

Дмитрий стоял неподвижно. Только кадык дергался.

Она читала дальше:

“Деньги со счета я снял не для Саши. Дмитрий попросил взаймы на бизнес, сказал, что у него долги и Ире нельзя знать. Обещал вернуть через месяц. Я дал, потому что дурак старый и боялся, что у вас семья развалится. Взял с него расписку. Она в конверте. Если он начнет мутить воду, покажите. Барон видел, куда положил. Он умнее нас всех.”

Ирина больше не читала. Лист затрясся в ее руках. Из коробки достали расписку. На ней был почерк Дмитрия, его подпись, дата, сумма — четыреста восемьдесят тысяч. “Обязуюсь вернуть Николаю Савчуку…” Ниже — приписка дрожащей рукой отца: “Не вернул. Начал угрожать, чтобы молчал. Записал разговор”.

Флешку передали участковому. Сразу во дворе ее, конечно, никто не стал включать. Но Дмитрий уже все понял. Лицо его стало серым.

— Это подделка, — сказал он. — Саша подложил.

Барон вдруг тихо зарычал. Не бросился, не оскалился — просто встал перед коробкой, как перед хозяином, и зарычал так низко, что все замолчали.

Ирина смотрела на мужа, и в ее глазах страх уступал место чему-то другому. Стыду. Омерзению. Пониманию.

— Ты брал деньги у папы? — спросила она.

— Не начинай при людях.

— Ты брал?