Одинокой женщине подкинули младенца на крыльцо, и тайна его происхождения раскрылась только спустя годы

Поздно вечером, когда дети разошлись по комнатам, Олена и Роман остались на кухне вдвоём. Чай давно остыл. На столе стояла чашка, из которой никто так и не сделал ни глотка. За окном ветер шевелил сухие ветки, и Олене вдруг вспомнилась та ночь — горячая, пыльная, с крошечным писком у двери.

— Если бы тогда я не услышала, — сказала она. — Если бы телевизор был громче. Если бы уснула…

— Не говори.

— Я всё равно думаю. Столько «если». И среди них одна Марта.

Роман сел напротив.

— Олена… — Он осёкся, словно само имя застряло у него в горле вместе со всем, что надо было сказать. — Прости.

— За что?

— За всё.

Она посмотрела на него. Гнев за день выгорел, оставив усталость и печаль.

— Не знаю, как быстро смогу простить. Умом понимаю: это было до нас. Сердцем — нет. Сердце упрямое.

— Я подожду.

— Придётся. Потому что я тоже должна привыкнуть. К тому, что Марта твоя дочь. К тому, что Леся была не просто злой соседской девушкой, а матерью моего ребёнка. К тому, что Ирина, возможно, сама принесла мне счастье, от которого потом страдала. Странно всё, Роман. Страшно странно.

— Я не хочу тебя потерять.

— А я не хочу терять то, что мы построили. Но теперь это надо построить заново. Уже на правде.

Он протянул руку через стол. Олена не сразу, но положила свою ладонь в его.

— Дети нас сегодня спасли, — сказала она. — Я думала, они испугаются, отшатнутся. А они…

— Они тебя любят.

— Нас, — поправила она. — Они любят нас. И ради них мы не имеем права снова развести дворы забором.

Роман сжал её пальцы.

— Я боялся, что ты скажешь: уходи.

— Хотела. На минуту хотела. А потом увидела Марту. Соню. Дениса. Матвея. Поняла: если сейчас разрубить, кровь пойдёт из всех.

— Значит, останемся?

— Останемся. Но без лжи. Больше никакой лжи.

— Обещаю.

— Не мне одной обещай. Себе. Детям.

Роман кивнул. Потом поднялся, подошёл к ней и, как тогда давно, когда ещё только учился любить её спокойно, не страстью, а всей жизнью, поцеловал её руку. Олена не улыбнулась, но и не отняла ладони.

За окном ветер стихал. И эта тишина была уже не мёртвая, а живая — настороженная, непрочная, но всё-таки живая…