Одна ФРАЗА старушки обернулась для МАЖОРОВ самым жестоким испытанием в их сытой жизни

— Раздевайтесь, — сказал Левко.

Назар не сразу понял.

— Что?

— Куртки, пиджаки, рубашки, обувь. Всё сюда. Быстро.

Мужчины с топорами сделали шаг вперёд. Этого оказалось достаточно. Вчерашние хозяева дорогих заведений начали стягивать с себя одежду, путаясь в пуговицах и молниях. Кожаные куртки, яркий пиджак, тонкие рубашки, дорогие джинсы, мягкая обувь — всё падало в общую кучу на грязную землю. Холодный ветер сразу пробрался под кожу. Остап остался в тонкой майке и стоял, обхватив себя руками, не в силах остановить дрожь. Мирон тихо всхлипывал, Назар кусал губы, чтобы не заскулить.

Левко кивнул Гнату. Тот сходил к лесовозу и бросил к ногам парней три тяжёлых тюка.

— Одевайтесь.

Назар развернул ближайший свёрток и едва не отшатнулся. В нос ударил запах старого пота, мазута, сырости и дыма. Внутри лежали засаленные ватные куртки, грубые брезентовые штаны, стоптанные рабочие сапоги и комки грязных тканевых обмоток. Ткань была жёсткой, как наждак, вата торчала из прорех серыми клочьями.

Натягивать всё это на себя было унизительно до боли. Их кожа, привыкшая к мягкой ткани и тёплым салонам, вздрагивала от каждого прикосновения грубого тряпья. Сапоги оказались тяжёлыми, чужими, слишком большими. В этих лохмотьях они мгновенно перестали быть теми, кем привыкли казаться. Перед лесорубами стояли уже не богатые городские парни, а перепуганные оборванцы.

Левко сел на пень, достал мятую пачку дешёвых сигарет, закурил. Дым смешался с лесным туманом.

— Слушайте внимательно, гости, — произнёс он. — Второй раз объяснять не буду. Вы решили, что лес — это парк для ваших забав. Что можно ехать по чужой земле, гонять чужую живность, бросать людям деньги в грязь и ждать, что вас за это ещё уважать станут. Где-то там у вас, может, так и заведено. Здесь иначе.

Он обвёл их взглядом.

— Бумаги ваши тут никого не накормят. Связи сюда не дотянутся. Связи нет. Дороги вы не знаете. До трассы далеко, через болото, бурелом и звериные тропы. Ночью холод. В лесу сейчас всё, что хочешь, ходит. Лес прячет надёжно.

Он говорил без нажима, и от этого каждое слово казалось проверенным. Парни смотрели на линию деревьев и впервые замечали, что между стволами нет привычного выхода: ни указателя, ни света, ни случайного прохожего. Пространство вокруг перестало быть фоном и стало стеной.

Мирон всхлипнул громче.

— Вы не имеете права. Это похищение. Нас искать будут.

Гнат коротко рассмеялся.

— Пусть ищут. Лесу от того ни жарко ни холодно.

Левко поднялся.

— Работать будете. За еду и место у печки. Валить, пилить, сучья рубить, брёвна таскать. Руками поработаете — узнаете, как хлеб достаётся. Сезон отработаете, пока распутица не начнётся, тогда выведем к дороге. Живыми, если дурь из головы раньше не полезет.

Слова ложились тяжело, без крика, без злобы. В них не было желания развлечься. Только холодный порядок, от которого становилось страшнее, чем от любой угрозы. Они привыкли, что наказание можно обжаловать, смягчить, отменить через знакомых. Здесь приговор звучал не от человека, а будто от самой местности: будешь работать — проживёшь ещё день.

Гнат подтолкнул Остапа черенком топора в спину.

— Пошли. План за вас сам себя не выполнит…