Одна ФРАЗА старушки обернулась для МАЖОРОВ самым жестоким испытанием в их сытой жизни

Делянка находилась метрах в трёхстах от дороги. Идти туда в чужих сапогах оказалось мучением. Грубая кожа сразу начала стирать пятки, тканевые обмотки сбивались комьями, ватные куртки тянули плечи вниз и пахли так, что Назара мутило. Каждый шаг отрезал их от прежней жизни ещё сильнее.

Вырубка открылась внезапно: грязное поле среди деревьев, усеянное пнями, щепой, свежими брёвнами и рваными ветками. Воздух был густой от смолы, мокрой древесины и машинного масла. Гнат подвёл Остапа и Назара к толстому стволу поваленной сосны, поднял с земли длинную двуручную пилу. Её зубья тускло блестели в сером свете.

— Держите, баре, — сказал он с сухой насмешкой. — Бензопилы вам рано. Будете дедовским способом. Пилите на чурки по два метра. Вот палка для меры. Пока не распилите, ужина не увидите.

Остап взялся за ручку с таким видом, будто его заставили прикоснуться к падали.

— Я это делать не буду, — процедил он. — Я не раб.

Гнат не повысил голоса. Он подошёл и ударил Остапа открытой ладонью по затылку. Удар был короткий, но такой тяжёлый, что Остап ткнулся лицом в кору.

— Рабов тут нет, — сказал Гнат. — Есть бригада. Кто работает — тот ест. Не хочешь — сиди на пне и жди, пока живот к спине прилипнет. А этот будет пилить один.

Остап поднял голову. В глазах Назара была голая мольба. Он боялся не только лесорубов — он боялся остаться с этой работой один. Остап стиснул зубы и снова поднял ручку.

Они начали пилить. Двуручная пила требовала согласия: один тянет, другой даёт ход, потом наоборот. У них же всё шло вразнобой. Остап рвал на себя слишком резко, Назар отпускал поздно, зубья врезались в сырой ствол под неверным углом и застревали. Чтобы сдвинуть металл с места, приходилось дёргать всем телом.

Через десять минут у Назара горели лёгкие. Пот заливал глаза, соль разъедала веки. Ладони, не знавшие ничего грубее руля, покрылись водянистыми пузырями. Остап тяжело дышал, хрипел и ругался.

— Тяни ровно, дурень!

— Я тяну! — сорвался Назар. — Это ты всё клинишь!

Семен сидел неподалёку на штабеле брёвен, курил и молча наблюдал. Он не учил и не подсказывал. Им позволяли самим столкнуться с тем, что нельзя купить, обмануть или заставить уступить.

Мирона отправили обрубать сучья. Топор казался ему чудовищно тяжёлым. Он махал неуклюже, лезвие отскакивало от упругих веток и несколько раз чуть не ушло в ногу. Каждый удар отдавался болью в плечах и спине. Через час он уже плакал, но продолжал поднимать топор, потому что Гнат стоял рядом и смотрел без всякого выражения.

Время распалось на рывки пилы, запах смолы и тупую боль в мышцах. Небо темнело, холодало, руки дрожали всё сильнее. Иногда Остап пытался поймать прежнюю злость, чтобы ею подменить слабость, но злость быстро сгорала и оставляла только пустоту. Назар считал движения, сбивался, начинал снова. Мирон боялся каждого взмаха топора, однако ещё больше боялся остановиться.

Никто не жалел их, никто не слушал проклятий. Лес молчал, принимая их стоны так же равнодушно, как принимает дождь и треск падающего дерева…