Охотничья камера сняла то, что он не должен был оставлять

Ладонь на Ирином плече сжалась.

— Первый обруч, дочка, — тихо сказал Степан Петрович. — Уже держит.

В тот же день Денис сохранил все фотографии в ноутбуке и на двух отдельных флешках. Получилось три копии в разных местах — на всякий случай. Одну флешку передали Ире, другую оставили Светлане.

Саму карту уложили в жестяную чайную коробку и обернули тряпицей. Степан Петрович унёс свёрток в подпол, спрятал в дальнем углу.

— За сохранность головой отвечу.

Оригинал берегли как зеницу ока. Светлана объяснила:

— Следствию понадобится именно эта карта. На ней время, метки самой камеры. С первоисточником не смогут сказать, что мы снимки подделали.

На следующий день Степан Петрович засобирался в Луговое: нужно было наведаться к соседу за молоком и купить муки для хлеба. Ире он велел оставаться дома, но она всё-таки упросила взять её. Силы возвращались, а сидеть взаперти, наедине со своими мыслями, стало невмоготу. Поехали на его телеге. Собственной лошади старик не имел; смирную кобылку содержал в складчину с жителями деревни.

На косогоре над рекой стояло с десяток дворов. Половина изб была мертва: окна заколочены, хозяев нет. В остальных доживали свой век старики — молодёжь давно перебралась в города. Но стоило разнестись вести, кого привёз Степан Петрович, как на улицу вышли, кажется, все оставшиеся жители. Иру окружили женщины в стёганках и платках. Среди охов и причитаний к ней подошла самая старая, баба Клава, обхватила её лицо сухими ладонями и повернула к свету.

— Горюшко ты наше… На сносях — и бросить в лесу! Что же у него за сердце? Да разве человек способен на такое, доченька? Зверь и тот брюхатую самку с детёнышем не тронет. А этот… — Она перекрестилась. — Теперь ты наша. Своих мы не дадим обижать.

Каждая несла то, что могла отдать. Пожелтевшая, но чистая распашонка сохранилась у одной старухи ещё от внуков; другая принесла стопку пелёнок. Третья протянула банку мёда со словами, что ребёнку это на пользу, а матери — для сил. Безногий дед подъехал на самодельной тележке и вложил Ире в руки собственноручно вырезанную деревянную ложку. На черенке красовался петух.

— Это мальцу твоему. Для первой каши.

Ира стояла с подарками и плакала — слёзы теперь приходили легко, почти привычно. Женщины гладили её по спине, утешали: наладится всё, Бог видит правду, не может злодей торжествовать вечно.

Светлана тоже поехала с ними. В Луговом нашлась единственная молодая женщина: она вернулась ухаживать за больной матерью. У неё был телефон, который принимал сигнал на пригорке за околицей. Светлана попросила его, чтобы связаться со своей организацией и проверить, всё ли правильно оформлено в актах. Ира попросила заодно поискать объявления о продаже дома. Ведь ради продажи Виктор его и забрал.

Объявление нашлось.

Светлана отвела Иру в сторону и поднесла к ней экран. Бабушкин дом был снят с улицы; на фотографии виднелось ободранное Виктором крыльцо. Под снимком стояло: «Крепкий дом в центре, большой участок, срочно, торг». Цену назначили низкую — только бы скорее избавиться.

— Он за полцены отдаёт, Ира, — тихо сказала Светлана. — Торопится сбыть дом и исчезнуть. Если найдётся человек, который честно заплатит и ничего не будет знать, вернуть его станет гораздо труднее. У Виктора суд дом отберёт, а с добросовестным покупателем можно годами разбираться. Ждать нельзя. Нужно ехать в район, в полицию, и срочно добиваться ареста дома, чтобы продажу остановили.

Ира смотрела на знакомое крыльцо. Чужой человек продавал её дом, словно краденую вещь, и от этого внутри окончательно затвердело то, что ещё недавно поддавалось страху. Ещё оставалось робкое: вдруг не поверят, может, легче смириться. Теперь и оно умерло. Решимость была холодной и ясной.

— Поедем завтра, — сказала она. — Заявление подадим, ареста будем добиваться. Два дня ждать не станем.

Так и решили. Вечером оставалось обсудить, куда ехать и с чего начинать.

— В город тебе пора, дочка, хоть в район, — заговорил Степан Петрович. — И заявление написать, и врачам показаться. Рожать ведь скоро. Тут от меня помощи не будет, тут бабка нужна. А моя Оксана уж двенадцать лет как померла. В районе больница есть, там родишь как положено.

— Мне страшно, — призналась Ира. — Он там, в моём городе. Дом у него. Наверное, уже и живёт в нём. Приеду я, а он скажет, что ничего такого не было, что сама ушла. Кому поверят?

— Без снимков, может, и пришлось бы этого бояться, — ответила Светлана. Она с Денисом задержалась у Степана Петровича на несколько дней: бросить Иру одну не могла. — Но теперь у тебя есть доказательства. Только ехать сначала надо не в твой город, а в Каменку, в наш районный центр. Там и полиция, и больница. Мы отвезём тебя сами. — Заявление подашь там, где всё случилось, где он бросил тебя в лесу, а не там, где Виктор всех знает. Здесь ему не удастся повернуть дело под себя. Ты не одна: есть я, Денис, Степан Петрович, есть свидетели. И наши камеры — они поставлены официально, с разрешения заказника. В акт внесены и координаты, и время. Это документы. Здесь его земля не прикроет, здесь — наша…