Окружающие не верили Ирине, но она пыталась остановить похороны учительницы, услышав условный стук из гроба
Медсестра у двери ахнула и побежала звать Гончара. Виктор сел возле кровати, спрятав лицо в ладонях. Ирина склонилась к самому уху Светланы Петровны и прошептала по-русски:
— Я здесь. Я услышала. Я всегда услышу. Держитесь.
Минуту спустя пришёл Гончар. Послушал больную, осмотрел зрачки, проверил рефлексы. После долгого взгляда на монитор заговорил почти сердито — так врачи говорят, боясь сглазить:
— Она отвечает осмысленно. Хорошо. Очень хорошо. А теперь попрошу всех выйти.
В коридоре Виктор придержал Ирину за руку.
— Оксана утром звонила. Николай будто бы договорился с частной клиникой в другом городе. Хвалила: лучшие реаниматологи, оборудование, отдельная палата. Завтра готовы перевезти маму своей машиной, ради её же блага. А районная больница у нас, говорит, каменный век.
— Ты согласился?
— Ответил, что подумаю.
Ирина долго смотрела на него.
— Понимаешь, чем может кончиться этот перевод?
— Теперь понимаю.
Виктор вынул из кармана материнский телефон.
— В машине Оксаны нашёл. Исправный. Тут твои звонки, больше 20, и сообщение.
Ирина взяла аппарат, увидела на экране «Ирочка». Впервые за эти дни, впервые за много лет задрожали губы. Она повернулась к окну.
— В детстве она меня так звала, — глухо произнесла Ирина. — Ирочка. Кроме неё — никто.
Виктор подождал.
— Мама останется здесь. Завтра её не повезу и потом тоже. Сейчас скажу Гончару: я, её сын, запрещаю перевод без моего личного письменного согласия. И Оксану больше нельзя оставлять с ней одну.
— Она спросит, с чего это.
— Пускай. — Виктор помолчал. — Пусть спросит. Хочу услышать, что она мне ответит.
К шести вечера Оксана приехала в больницу — свежая, в светлом кашемировом пальто, с апельсинами в пакете и термосом. Полицейский впустил её в коридор реанимации, но перед стеклянной дверью преградила путь медсестра.
— Распоряжение заведующего и письменное заявление сына: пока посещать пациентку можно только при нём либо при враче.
Оксана повернулась к мужу. Он сидел у стены.
— Что это значит?
— Заявление написал я.
— Ничего не понимаю.
— Мне тоже многое непонятно, Оксана. Пойдём поговорим.
Они вышли на лестничную площадку. Пахло сырой штукатуркой, возле окна стояла консервная банка с окурками. Оксана поставила апельсины на подоконник.
— Я двое суток от твоей матери не отходила, пока ты с цыганкой бегал по полициям! Не спала, за руку её держала. А теперь мне к ней нельзя? Из-за чего? Эта женщина что-то тебе наплела?
— Как мамин телефон оказался у тебя в бардачке?
Лицо Оксаны оставалось прежним, только дрогнули ресницы.
— Забрала из ремонта, а вернуть забыла. Дисплей чинили, я же рассказывала.
— Он исправен, там всё работает. И 20 пропущенных от Ирины. Мама не знала о них. Ты месяц назад забрала телефон, чтобы звонки до неё не доходили.
— Виктор, послушай, — она подошла ближе, положила ладонь ему на грудь. — Я молчала, чтобы тебя не расстраивать. Мама последнее время сама не своя была: день с ночью путала, людям в три часа ночи звонила, странности говорила. А цыганка названивала без конца, являлась со своими травами. Выпьет мама этих трав — совсем плохая. Телефон я убрала ради её защиты. Может, зря. Может, следовало тебе рассказать. Но хотела-то помочь.
— А с серьгами что?
— С какими?
— С гранатами. Ирине ты сказала, что после её прихода мамины серьги исчезли. А потом сама надела их на мать в гробу.
Оксана сняла ладонь с его груди. Ответила не сразу:
— Они потом нашлись. За комод завалились. Я собиралась извиниться перед этой женщиной, да не успела: мама умерла.
— Мама жива.
Лишь теперь её лицо на миг изменилось, будто его свело судорогой. Виктор запомнил это движение на всю жизнь.
— Я знаю, — ровно сказала Оксана. — Имею в виду, что считала её умершей. Мы все так считали. Ты измотан, Виктор, два дня без сна. Поезжай, прими душ, отдохни. Разговор подождёт до завтра. Завтра и маму перевезём в клинику, там её поднимут на ноги. Всё наладится.
— Перевоза не будет.
— Виктор…
— Ни в какую клинику. — Он повернулся к окну. — Уезжай домой, Оксана…
