Окружающие не верили Ирине, но она пыталась остановить похороны учительницы, услышав условный стук из гроба

На двенадцатый день Светлана Петровна начала приходить в сознание. Это мало походило на кино, где очнувшийся сразу спрашивает, куда попал. Она открывала глаза, закрывала их, подолгу глядела в потолок без узнавания. Потом узнала сына. Ещё через три дня попросила воды; повреждённое дыхательной трубкой горло давало лишь слабый хрип. Следующей просьбой были очки.

На пятнадцатый день к ней разрешили войти Ирине. Из реанимации учительницу уже перевели в обычную палату на четвёртом этаже. За окном, в больничном саду, рабочие собирали упавшие каштаны. Ирина остановилась у двери и долго не могла двинуться дальше.

Светлана Петровна повернула на подушке голову. Левая половина лица ещё плохо ей подчинялась, и улыбка получилась слабой, неровной. Но Ирина узнала её — так учительница улыбалась из кухонного окна, услышав знакомый стук.

— Ирочка, подойди, — прошептала она. — Отсюда плохо тебя вижу.

У кровати Ирина снова опустилась на колени, как тогда перед гробом. Обхватила её руку обеими ладонями, прижала ко лбу — и заплакала. Сорок лет она не плакала, с того самого отцовского запрета продавать своё горе. Теперь плач был громким, некрасивым, деревенским, и стыдиться его она не пыталась.

— Ну что ты, ну что… — повторяла Светлана Петровна, слабо поглаживая её голову. — Я ведь обещала услышать. Вот и ты меня услышала.

Ирина успокоилась, а учительница ещё долго смотрела в окно, не говоря ни слова.

— Виктор рассказал мне и о телефоне, и о серьгах. И о том, будто я велела тебе не приходить. — Она помолчала. — А мне говорили, что ты обиделась и сама меня видеть не желаешь. Оксана сказала: заходила ты, пока я спала, и объявила, что больше не придёшь. Я звонила тебе с домашнего, Ирочка. Ты не отвечала.

— Я бы услышала. Не было звонков. Значит, и с этим она что-то сделала.

— Вот дура, — Светлана Петровна закрыла глаза. — Семьдесят лет прожить, столько детей выучить — и не разглядеть, что творится в собственном доме.

— Да какая же вы дура? Вы людям доверяете.

— Так это она и есть, дура, — сказала учительница и неожиданно тихонько рассмеялась.

На двадцатый день она уже могла сидеть, опираясь спиной на подушку. Так и давала показания Зайцевой. Следовательница привезла прежний маленький блокнот и карандаш; слушая, заносила в него всё, что удавалось вспомнить.

— В понедельник я позвонила Надежде, договорились на следующий понедельник встретиться. Говорила из кухни, по домашнему. Оксана в коридоре стояла, а я её не заметила. Во вторник она ласковая была со мной, особенно. Пирог пекла, расспрашивала, какой я была молодой, про школу, про своего покойного свёкра. Вечером в среду Николай пришёл с цветами, давно уже не приходил. Предложил помириться, если между нами какие-то недоразумения случились. Оксана чай заварила в медном чайнике. Горький. Я сказала ей, а она объяснила: сорт новый, цейлонский, крепкий, надо сахару добавить. Чашку я выпила, потом вторую — не хотела обидеть. И спать захотелось так сильно… Оксана отвела в спальню, раздела, уложила как маленькую. Последнее, что слышала, — Николай из кухни сказал: «Всё, звоню Бондарю».

Дальше в её памяти была только долгая глухая темнота, без единого сна. Очнулась она в другой темноте — тесной, душной, с запахом бархата и еловых веток. Сверху доносились голоса, молитва, молоток. Тук, тук. Ни крикнуть, ни двинуться, ни толком раскрыть глаза не получалось. Руки и язык не слушались. Только пальцы справа ещё немного двигались; ими она и начала стучать.

— Я ведь не знала, что Ирина рядом. Не думала о ней. Вообще мыслей не было. Стучала по привычке, как свои стучат. Три и два. Почему так — не знаю. Может, больше ничего и не помнила.

Карандаш Зайцевой остановился. Некоторое время она смотрела на страницу, затем закрыла блокнот.

— Спасибо, Светлана Петровна. Больше пока не нужно.

Вечером с папкой приехала Надежда. Она заняла тот же стул возле кровати, где днём сидела следовательница; Виктор остался у окна.

— Давайте я объясню вам всё по порядку, без спешки. Мне важно, чтобы вы разобрались. Можно?

— Можно, Наденька. Спешить мне теперь некуда.

— Начнём с протокола, который сделал Николая руководителем и поставил наследование вашей доли Виктором в зависимость от его согласия. На нём нет нотариального удостоверения. А решения собрания без нотариуса недействительны, если устав не предусматривает иной способ. У вас иного способа нет. Нотариус должен проверить присутствующих, увидеть, как они ставят подписи. Без него решение ничтожно — считайте, его вовсе не существовало. Даже вопрос о поддельной подписи суду для этого выяснять необязательно, хотя почерковедческую экспертизу мы закажем тоже. Значит, Николай не руководитель. Действует прежний устав, без условий о согласии на наследование. Ваши 51% остаются вам. А когда-нибудь, дай бог нескоро, после вашей настоящей смерти перейдут Виктору, и разрешать это никому не придётся…