Он был богат и одинок… пока на его пороге не появилась она

За утренним кофе он спросил Галину, проснулась ли гостья. Экономка помешивала кашу и ответила не сразу:

— Давно уже. Сидит, в окно глядит. Завтракать звала, а она ждёт вашего разрешения выйти.

— Разрешения? Здесь ведь не тюрьма.

— И я не пойму, что у неё на уме. Спокойная такая, будто вчера ничего не случилось.

Андрей допил кофе и пошёл к девушке. В ответ на стук раздалось негромкое приглашение.

Оксана сидела на краю постели, придерживая одеяла. В широкой ночной рубашке Галины она казалась ещё моложе. Лет двадцать, пожалуй, даже меньше. Отмытое лицо оказалось тонким, с высокими скулами, прямым носом и большими тёмно-карими глазами. Волосы были заплетены. На левой щеке остался маленький след, похожий на ожог.

Однако внимание Андрея удержали не черты лица и не шрам. Девушка разглядывала его с неожиданным спокойствием. Ни робкой благодарности, ни испуга — скорее сдержанное желание понять, кто перед ней.

— Доброе утро. Вам лучше, Оксана?

— Да, спасибо. Вы спасли меня, господин…

В её низком, слегка охрипшем голосе слышался едва заметный акцент.

— Савчук. Андрей Савчук.

— Я вам очень обязана.

Он остался у двери и спросил, что привело её в долину. Оксана посмотрела на сложенные на коленях руки. Ногти были обломаны, пальцы исцарапаны. Эта перемена — от спокойного изучающего взгляда к опущенным глазам — не ускользнула от Андрея. Говорить о себе ей явно было тяжелее, чем благодарить за помощь. Он ждал, не подсказывая ответа. За дверью оставался знакомый ему дом, а здесь, в нескольких шагах, сидел человек, о котором он знал только имя. Даже голос её он слышал сейчас впервые.

— У меня больше ничего нет. Наш дом сгорел. Мама и младший брат остались внутри… Не смогли выбраться.

— Где это произошло?

Она назвала долину и маленькую ферму, о которой он, по её словам, вряд ли слышал. После пожара Оксана несколько дней шла пешком. Надеялась, что в большом хозяйстве найдётся работа, любая, лишь бы взяли. Но дойти до самого дома не сумела.

Андрей слушал, не перебивая. Объяснение было простым и вполне возможным. И всё-таки что-то не сходилось. На руках виднелись свежие повреждения, но не было грубой кожи, какую он привык видеть у людей, всю жизнь работавших на фермах. Оксана сидела выпрямившись, не заискивала. Ему трудно было представить, что такую осанку и такую сдержанность воспитала нужда.

— Родственники остались? Кто-нибудь, к кому можно обратиться?

— Нет. Никого, — ответила она, теперь глядя прямо на него.

Савчук не собирался объявлять себя благодетелем. Но выставить её за дверь после вчерашнего он тоже не мог. Недоверие никуда не исчезло; просто перед ним сидела девушка, которой действительно некуда было идти. Во всяком случае, ни о каком другом выходе она не говорила. Андрей мог сомневаться в её прошлом, но промокшие ботинки и едва ощутимый пульс у ворот сомнений не вызывали. Работа за содержание казалась ему понятным решением: от неё потребуется труд, от него — место в доме.

— Останетесь здесь. Галина подберёт занятие: кухня, уборка. За работу получите еду и жильё. Вас это устроит?

Оксана поднялась, не выпуская одеяла. В её взгляде что-то изменилось, но Андрей не разобрал, было ли это облегчением или благодарностью.

— Да. Спасибо вам. Я постараюсь, чтобы вы не пожалели.

В коридоре Галина ждала его со скрещёнными на груди руками.

— Оставляете?

— Найдите ей работу. И присмотритесь. У меня такое чувство, что рассказала она далеко не всё.

— У меня тоже. Но раз решили дать ей возможность, значит, дадим.

Вернувшись к столу, Андрей увидел привычные счета, договоры на поставку скота, письма партнёров. Всё лежало на своих местах. Только сосредоточиться на бумагах не получалось: перед глазами оставалась девушка в чужой рубашке, с поцарапанными руками и спокойным, слишком взрослым взглядом.

За окном белели поля. Февраль едва начался, до весны было далеко. Андрей подлил себе кофе, всё ещё не понимая, почему появление Оксаны казалось ему началом перемен, к которым он совсем не готов…