Он думал, что всё продумал до мелочей, пока не открыл чемодан перед вылетом

Нотариус снял очки, потер переносицу.

— Записи камер хранятся ограниченное время. Но, кажется, еще не удалены. Официально мы можем предоставить их только по запросу.

Татьяна спокойно положила на стол заявление.

— Запрос будет. А пока зафиксируйте обращение гражданки. И сохраните запись, чтобы она не была уничтожена автоматически.

Нотариус взглянул на Марину. В его лице впервые мелькнуло не раздражение, а человеческое смущение.

— Я понимаю. Напишите заявление.

Пока Марина писала, у нее сводило пальцы. Секретарь принесла стакан воды. Вода была теплой, с привкусом пластика, но Марина пила маленькими глотками, чтобы не упасть.

Через неделю они получили запись.

Качество было плохим, камера смотрела сверху. Но женщина у стола нотариуса была не Марина. Похожая по росту, в темной шапке, с шарфом до подбородка. Лицо видно частично. Она сутулилась, держала руки в карманах, отвечала коротко. Рядом стоял мужчина — Дмитрий Романюк, представитель по доверенности. Он слишком часто наклонялся к ней, что-то подсказывал. А за стеклянной дверью коридора на несколько секунд мелькнула фигура Сергея.

Не внутри кабинета. В коридоре. Но достаточно, чтобы узнать.

— Вот он, — сказала Аня, когда они смотрели запись у юриста. — Вот папа.

Слово «папа» прозвучало так больно, что Марина посмотрела на дочь. Аня сидела прямая, губы сжаты, но по щеке у нее текла слеза. Она не вытирала.

Татьяна остановила кадр.

— Это серьезно. Теперь вопрос: кто женщина?

Ответ пришел неожиданно.

На следующий день Марине позвонила женщина, представилась Ольгой Мельник.

— Вы меня не знаете, — сказала она нервно. — Я работаю администратором в салоне, где Вика… Виктория Савчук… арендует кабинет.

Марина села на край кровати.

— Что вам нужно?

— Я не хочу неприятностей. Но я видела ваше фото. Сергей показывал. Он говорил Вике: «Главное, шапку натяни, очки снимешь потом». Я тогда подумала, что они шутят. А потом… потом к нам приходил какой-то Дмитрий, и Вика хвасталась, что скоро улетает с Сергеем отдыхать, потому что он «всё решил со старой жизнью». Простите, я не должна была молчать.

Марина держала телефон обеими руками.

— Почему вы звоните сейчас?

Ольга замолчала. В трубке слышалось, как она дышит.

— Потому что Вика вчера вернулась в салон одна. Злая, бледная. Кричала по телефону, что Сергей ее обманул, что денег нет, что чемодан… — Ольга осеклась.

— Какой чемодан?

— Я не знаю. Она увидела, что я слушаю, и выгнала меня из комнаты. Но потом ушла, а у нее на столе остался ваш старый паспортный ксерокс. Я испугалась. Поняла, что это уже не просто чужая измена.

— Вы готовы дать показания?

— Не знаю. Я боюсь.

Марина закрыла глаза. Она тоже боялась. Боялась Сергея, суда, унижения, того, что люди будут шептаться: «Не удержала мужа». Боялась, что ничего не получится. Но еще сильнее боялась снова стать той женщиной, которая сидит на кухонном полу и молчит.

— Ольга, — сказала она медленно, — они украли у меня дом. И использовали вас как свидетельницу их разговоров, даже если вы этого не хотели. Сегодня они обманули меня. Завтра обманут вас. Подумайте.

Ольга всхлипнула.

— Я подумаю.

Марина положила телефон и долго сидела неподвижно.

Чемодан. Деньги. Обманул.

Она не знала, что именно случилось у Сергея, но впервые за все дни почувствовала: его уверенность дала трещину.

А Сергей в это время действительно сидел в комнате дешевой гостиницы недалеко от аэропорта и смотрел на раскрытый чемодан.

Еще утром он был почти счастлив.

Вика порхала по номеру в коротком белом свитере, красила губы перед зеркалом и смеялась, что наконец-то они «начинают жить, а не тянуть лямку». Сергей слушал ее и чувствовал себя моложе. Чемодан стоял у кровати. В нем, под рубашками и полотенцем, должны были лежать деньги от продажи дачи — наличными, как настоял покупатель Павел Литвин после вычета «услуг» Дмитрия. Сергей не доверял переводам. Деньги хотелось видеть, трогать, знать, что они настоящие.

Павел передал чемодан на парковке у торгового центра. Сказал: