Он хотел лишь контролировать ремонт, но камера зафиксировала то, к чему он не был готов

Степан больше не держался в сухих рабочих рамках. Он всё чаще обращался к Дарине, будто она была частью его дела не меньше, чем шкафы и крепления. Почти каждая его реплика звучала так, что её можно было принять за шутку, если очень захотеть, но Мирон уже слышал в них второй смысл.

— Для такой кухни надо постараться, — произнёс Степан, примеряя очередную дверцу. — Не каждый день собираешь мебель там, где хозяйка ходит как украшение интерьера.

Дарина могла оборвать разговор. Могла спокойно сказать, что ему платят за работу, а не за комплименты. Мирон ждал этого почти физически, словно от её следующей фразы зависело, сможет ли он выдохнуть.

Но Дарина улыбнулась ещё заметнее.

— А что, я плохо выгляжу? — спросила она, и голос её стал игривым.

Степан поднял взгляд. Он уже не пытался скрывать интерес.

— Наоборот. С такой хозяйкой и шурупы сами закручиваются.

Мирон сидел неподвижно. Рабочие бумаги лежали перед ним, где-то рядом разговаривали коллеги, но всё это будто отдалилось. Реальностью осталось только маленькое окно на экране и двое людей на его кухне.

«Отойди», — мысленно приказал он Дарине. Не попросил даже, а именно приказал, хотя понимал, что она его не услышит. Ему нужно было увидеть хотя бы один жест отстранения: холодный взгляд, шаг назад, резкую паузу. Но Дарина оставалась рядом и будто принимала предложенную игру.

Степан это почувствовал. Его движения стали увереннее, реплики — смелее.

— Повезло твоему мужу, — сказал он, затягивая крепёж. — Возвращается домой, а там такая красота.

— Не всегда люди замечают то, что у них перед глазами, — ответила Дарина почти без паузы.

Эти слова ударили Мирона сильнее любых комплиментов Степана. Теперь это была уже не просто улыбка на чужую фамильярность. Дарина сама дала намёку направление. Сказала так, будто у неё было что-то, о чём можно жаловаться постороннему мужчине.

Степан протянул руку за отвёрткой. Дарина подала её. Их пальцы коснулись друг друга, и движение затянулось на одну короткую, но слишком заметную секунду. Она не отдёрнула руку. Посмотрела на него и снова улыбнулась.

После этого Мирон перестал искать удобные объяснения. То, что происходило в кадре, уже нельзя было спрятать за словами «вежливость» или «случайная шутка». Его жена позволяла чужому мужчине говорить и смотреть так, как не следовало никому в их доме. И самое страшное было не в Степане, а в том, что Дарина не отступала…