Он хотел лишь контролировать ремонт, но камера зафиксировала то, к чему он не был готов

Некоторое время Мирон сидел, не глядя ни на бумаги, ни на экран. Офис вокруг жил обычной жизнью: кто-то печатал, кто-то разговаривал по телефону, в коридоре хлопали двери. Но для него все звуки стали плоскими и далёкими. Мыслью он уже был дома, на кухне, где утром оставил жену и мастера.

Первое желание было простым и опасным: сорваться с места, ворваться в квартиру и устроить такой скандал, чтобы стены задрожали. В воображении он видел, как хватает Степана за ворот, как требует объяснений от Дарины, как обрывает все её оправдания. Но чем отчётливее становились эти картины, тем яснее Мирон понимал: на злости можно сделать то, что потом уже не исправить.

Он медленно сжал край стола и заставил себя дышать ровнее.

«Не сейчас. Не так. Сначала успокойся».

Эти слова не приносили настоящего спокойствия, но удерживали его на месте. Мирон видел достаточно. Ему не нужно было выпрашивать признание или слушать рассказы о недоразумении. Если он приедет и начнёт кричать, Дарина заплачет, Степан станет изображать обиженного мастера, а всё увиденное на экране попытаются превратить в шутку, случайность, ошибку. Мирон не хотел давать им такую возможность.

Постепенно решение оформилось. Он вернётся домой. Войдёт спокойно. Не покажет сразу, что всё знает. Посмотрит, как они будут держаться перед ним, как будут делать вид, будто день прошёл обычно. А потом скажет и сделает то, что уже стало для него неизбежным.

Он собрал документы почти механически, коротко попрощался с коллегами и вышел. В машине дорога домой показалась бесконечной. На каждом светофоре он замечал, как сильно сжимает руль. Иногда на секунду возникала мысль: вдруг он додумал лишнее, вдруг камера исказила происходящее, вдруг в реальности всё выглядело не так.

Но стоило вспомнить, как Дарина не убрала руку, как ответила на намёк, как смотрела на Степана, — сомнения тут же исчезали. Гнев возвращался плотной тяжёлой волной. Мирон упрямо повторял себе, что нельзя сорваться раньше времени. Никаких криков на лестнице. Никаких вопросов с порога. Всё должно быть холодно и окончательно.

Подъехав к дому, он не сразу вышел из машины. Несколько секунд сидел, глядя на окна своей квартиры. Там оставалась жизнь, которую утром он ещё считал своей. Теперь эти окна казались частью чужой декорации. Мирон выключил двигатель, поднялся по лестнице и остановился перед дверью. Он глубоко вдохнул, достал ключ и уже знал, что войдёт так, будто ничего не видел…