Он хотел сделать дочери сюрприз, но вместо радости столкнулся с картиной, которую невозможно было забыть

Мирон отвернулся на секунду. Полтора года дочь жила, думая, что он умер. Полтора года её мир сужался до человека, который сам этот мир разрушал.

— Какие препараты он ей даёт?

— Названий не знаю. Белый порошок в еду. Укол каждый вечер перед сном. Он называет это витаминами. Иногда она просила не колоть, говорила, что после уколов в комнате появляются чужие лица, что стены двигаются. Он гладил её по голове и отвечал, что это болезнь сопротивляется лечению. После уколов она спит, но кричит. Утром руки трясутся, ноги не держат. Иногда не узнаёт меня. Иногда спрашивает, какой сейчас год. А когда приходит в себя ненадолго, просит открыть окно, потому что ей кажется, будто в комнате нечем дышать.

Мирон мысленно складывал симптомы. Провалы памяти, галлюцинации, сухая кожа, расширенные зрачки, тремор, нарушение координации. Не одно средство. Смесь. Возможно, холинолитик, возможно, седативные препараты. Достаточно, чтобы сделать здоровую женщину похожей на безумную.

— Мне нужно попасть к ней сегодня ночью, — сказал он.

Оксана отшатнулась.

— Нет. Это невозможно. Камеры, охрана. Если он узнает…

— Он не узнает, если вы поможете. Вы знаете дом. Знаете, когда меняется охрана. Знаете, где можно пройти.

— Он убьёт меня, — прошептала она. — Вы не понимаете, он всё может.

— Понимаю. Но если мы ничего не сделаем, он убьёт Олесю. Медленно, как Галину. Вы сможете снова стоять рядом и молчать?

Оксана закрыла лицо ладонью. Плечи её дрожали. Мирон не торопил. Он понимал, что сейчас решается не только судьба Олеси, но и жизнь этой испуганной женщины, у которой почти ничего не осталось, кроме совести.

— В два часа, — сказала она наконец. — Ночью меняется охрана. Иногда есть пять минут, когда задний двор никто не смотрит. Обычно я в это время проверяю кухню, поэтому моё движение по дому не вызывает вопросов. Служебную дверь я оставлю незапертой. Если замок окажется закрыт, значит, что-то пошло не так, и вам нельзя входить. Комната Олеси на втором этаже, третья справа от лестницы.

— Спасибо.

— Не благодарите, — Оксана достала из сумки старенький телефон. — Запишите номер. Если что-то изменится, я напишу. Если сообщения не будет, приходите.

Она продиктовала номер и исчезла так же быстро, как пришла. Мирон остался во дворе между мокрыми ящиками. На часах было половина десятого. До двух оставалось больше четырёх часов.

В гостинице он разложил укладку на кровати так же тщательно, как когда-то раскладывал инструменты перед сложной операцией. Проверил ампулы, шприцы, бинты, флакон с раствором, упаковку сорбента, стерильные салфетки, маленький фонарик. Каждую вещь положил на своё место, чтобы в темноте рука сама нашла нужное. Две ампулы лежали отдельно: антидоты, которые он всегда возил по старой военной привычке, хотя давно уже не должен был. Один мог помочь при тяжёлом воздействии седативных средств, второй — при отравлении препаратами, дающими спутанность, расширенные зрачки и потерю воли. Если он ошибался, можно было навредить. Эта мысль стояла перед ним так же ясно, как риск на операционном столе. Но он снова и снова возвращался к увиденным признакам, к словам Оксаны, к запаху препаратов, к собственному опыту. Ошибка бездействия была уже совершена однажды, и она привела его к коврику у двери. Если не попробует — Олеся может не очнуться.

Без пятнадцати два он вышел из машины за несколько кварталов до дома. Ночь была чёрной, безлунной. Он шёл по теням вдоль заборов, держа сумку на плече. Служебная дверь оказалась приоткрыта. Мирон вошёл и замер. Дом спал. Слышался далёкий гул холодильника, где-то поскрипывала труба, из комнаты охраны доносился тяжёлый храп.

Он поднялся по узкой лестнице. На втором этаже пахло дорогим деревом и лекарствами. Третья дверь справа была не заперта. Мирон осторожно толкнул её.

Комната была просторной и почти пустой: кровать, тумбочка, закрытые шторы, приглушённый ночной свет. Олеся лежала на боку в неестественной позе, будто её уложили не заботливо, а просто оставили там, где она перестала сопротивляться. Лицо в полумраке казалось восковым. Мирон опустился рядом, нащупал пульс. Слабый, ровный. Зрачки под лучом маленького фонарика почти не реагировали. На руках — россыпь следов от уколов. На тумбочке стоял стакан воды, блистер без маркировки и флакон с прозрачной жидкостью без этикетки…