Он хотел сделать дочери сюрприз, но вместо радости столкнулся с картиной, которую невозможно было забыть

Мирон поднялся и подошёл к окну. За стеклом голые ветви скребли по тёмному небу. Он пытался заставить себя думать как врач: собрать симптомы, факты, связи. Но память снова и снова возвращала его к словам Станислава о Соломии.

— Вы сказали, он ищет слабые места, — произнёс Мирон, не оборачиваясь. — Что он увидел в Олесе?

Дорошенко ответил не сразу.

— Однажды он назвал её идеальной. Сказал, что она сама тянется к тому, кто будет решать за неё. Что ей это привычно.

Мирон прикрыл глаза. Внутри поднялась старая, знакомая боль, которую он годами держал под замком.

— Он сказал мне то же самое. Что я и он похожи.

— Это правда? — осторожно спросил Дорошенко.

Мирон долго молчал. Огонь трещал в камине, комната дышала теплом, а ему казалось, что он стоит в ледяной воде.

— Я никогда не бил Соломию, — начал он наконец. — Никогда не кричал так, чтобы слышали соседи. В чужих глазах я был достойным мужем: хирург, непьющий, надёжный, обеспечивающий дом. Женщины говорили ей, что ей повезло.

Он вернулся к креслу, сел, посмотрел на свои руки. Эти руки спасали людей. Эти же руки годами строили невидимую клетку.

— Я решал всё. Что ей носить. С кем общаться. Когда выходить из дома. Она хотела работать — я говорил, что ей не нужно уставать. Хотела навестить сестру — я отвечал, что дома она нужнее. Хотела второго ребёнка — я решил, что одного достаточно. Я произносил это спокойно, даже ласково. Мне казалось, я забочусь. Я знал лучше. Я всегда знал лучше…