Он нашёл невесту в лесу едва живой… А её первые слова разоблачили страшную тайну

— Как зовут жениха?

— Назар Гриценко. Сын Семена Гриценко. Ты его знаешь.

Тарас знал. Гриценко держали в округе все, что могло приносить деньги: пилораму, магазины, дорожную гостиницу, рыбное хозяйство на дальнем озере. Имя Семена произносили тише обычного, не от уважения — от привычки не наживать лишних неприятностей.

— Езжай сюда, Василь. И медиков торопи.

Он отключился и вернулся к печи. В комнате уже потеплело. Минут через двадцать девушка дрогнула, ее веки приоткрылись. Глаза были серо-голубые, мутные, испуганные. Она посмотрела на темные балки потолка, на бревенчатые стены, на огонь в печи и вдруг резко села. Плед соскользнул с плеч, она коротко вскрикнула и схватилась за голову.

— Лежать, — сказал Тарас мягче, чем привык говорить. — Не подскакивай. Пей.

Он подал ей кружку теплой воды. Девушка взяла ее обеими руками, сделала глоток, поперхнулась, потом еще один. Дрожь шла по ней мелкая, частая, будто тело еще не поняло, что его вынули из холода.

— Только не зовите Назара, — прошептала она. — Пожалуйста. Только не его.

Тарас присел рядом на низкий табурет.

— Кто ты?

— Дарина, — ответила она после паузы. — Дарина Черненко.

— А Назар?

Она закрыла глаза. Лицо ее снова стало чужим, неподвижным. Ответа не последовало.

Снаружи послышался далекий вой сирены. Почти одновременно по просеке загрохотал старый полицейский автомобиль. Василь Степанович вошел первым — грузный, седой, с усталым лицом человека, который давно перестал удивляться людям, но еще не разучился им сочувствовать. Увидев Дарину, он замер, потом подошел ближе и осторожно посмотрел на ее запястья. На коже темнели багровые полосы.

— Вот ведь… — тихо произнес он. — Так. Давайте официально. Фамилия, имя, возраст, что помните.

Дарина сидела, укрытая одеялом, и говорила ровно, будто рассказывала не про себя. Дарина Олеговна Черненко, двадцать три года. Вчера была на собственной свадьбе. Примерно в десять вечера вышла на веранду, потому что в зале стало душно. Потом — удар сзади, мешок или плотная ткань на голову, темнота, запах автомобиля, холодная земля.

Василь записывал, скрипя ручкой по бланку.

— Лицо видела? Голос слышала? Кто это сделал?

Дарина сразу замолчала. Взгляд ее уперся в стену, губы сомкнулись так плотно, что побелели.

— Дарина, — уже строже сказал Василь. — Кто связал тебя и оставил у воды?

Она не шевельнулась.

— Молчит, — сказал Тарас от печи. — С первого вопроса молчит.

Во двор въехала машина скорой помощи. Фельдшер Галина Романовна, женщина с резкими движениями и уставшими добрыми глазами, вошла в дом, быстро разложила сумку, измерила давление, осмотрела ссадины, посветила фонариком в зрачки.

— Переохлаждение сильное, обезвоживание, ушибы, стресс. В больницу надо. Без разговоров.

Дарина вцепилась пальцами в край одеяла так, будто это был единственный предмет, удерживающий ее в безопасном месте.

— Нет. Не увозите меня. Я прошу. Я здесь останусь.

Галина Романовна присела перед ней, попыталась поймать взгляд, заговорила тише. Дарина слушала, но при слове «больница» ее дыхание снова сбивалось, а губы начинали дрожать. Это была уже не упрямость, а паника человека, которого снова собираются куда-то везти против его воли.

Фельдшер подняла глаза на Тараса. Так смотрят на того, кто сейчас будет принимать чужую ответственность и потом не сможет сказать, что не понимал последствий.

— Ты понимаешь, что делаешь?

— Понимаю.

— Потеряет сознание — сразу везешь. Температура, рвота, спутанность — тоже. И таблетки по расписанию.

Она оставила лекарства, вздохнула и вышла. Василь, прежде чем уехать, достал телефон и показал Дарине утреннюю запись. На экране стоял молодой мужчина в мятом свадебном пиджаке. Лицо опухшее, глаза красные. За его спиной белела украшенная арка у усадьбы, где еще вчера должны были звучать поздравления.

— Дарина, если ты меня слышишь, отзовись. Я не понимаю, что случилось. Я тебя люблю. Я без тебя не могу.

Голос Назара сорвался, и это не было похоже на игру. Дарина смотрела несколько секунд, потом отвернулась к окну. Тарас заметил в ее глазах не страх перед женихом, а что-то куда сложнее — жалость, боль и мучительную вину. Именно тогда в нем впервые шевельнулась мысль: история не про маньяка, не про случайного приезжего и не про лесного зверя в человеческом обличье. Правда стояла где-то рядом, среди знакомых лиц, и только ждала, когда кто-то осмелится повернуть голову…