Он поднял руку, как делал раньше, но человек в женской одежде оказался совсем не тем, кого он ожидал увидеть

— Долго еще будешь шуршать? — Мирон постучал костяшками по столу. — Воды налей.

Олеся поставила перед ним стакан. Он сделал несколько глотков, поморщился и ударил стеклом о стол так, что вода расплескалась по скатерти. Она видела, как прозрачная жидкость впитывается в ткань, и почему-то думала не о пятне, а о том, что скатерть завтра придется стирать до блеска, иначе это тоже станет поводом. В доме Мирона любой предмет мог внезапно превратиться в доказательство ее вины.

— Ледяная.

— Она из фильтра, комнатная.

— Не спорь.

Ладонь Мирона с размаху легла на стол. Стакан подпрыгнул, по белой ткани поползла мокрая темная клякса.

— Если я сказал ледяная, значит, ледяная. Завтра комиссия, мне горло сорвать не хватало. В этом доме все через одно место: ни тепла, ни порядка, ни нормальной жены.

Олеся потянулась за тряпкой. Мирон перехватил ее правое запястье с такой точностью, будто заранее знал, где болит. Пальцы смяли рукав, нашли старый синяк, вдавились в него. Боль вспыхнула от кисти до плеча, горячая и острая. Олеся прикусила щеку, чтобы не вскрикнуть.

— Слушай сюда, — сказал он уже почти шепотом. От этого становилось страшнее, чем от крика. — Если завтра я вернусь, а тут снова будет свинарник, если ты опять встретишь меня своей кислой физиономией, я весь твой антиквариат запихну тебе в горло. Поняла?

Он смотрел ей прямо в глаза, выискивая страх, и, конечно, находил его.

— Поняла, Мирон.

— Вот и хорошо. Ужин неси.

Он разжал пальцы, будто отбросил ненужную вещь, и тут же достал телефон. Олеся осталась стоять над расползающейся лужей, прижимая руку к животу. Завтрашний вечер уже казался назначенной казнью, если только она не сумеет к тому времени стать невидимой…