Он поднял руку, как делал раньше, но человек в женской одежде оказался совсем не тем, кого он ожидал увидеть
Дверной звонок прозвенел резко и настойчиво. Мирон никогда не звонил — у него были ключи. Олеся выронила мокрую тряпку в ведро.
— Кто там?
— Открывай, Лесь. Свои.
Этот голос нельзя было спутать ни с чьим: низкий, плотный, привычный перекрывать шум платформ и гул маневровых локомотивов.
Олеся поспешно повернула замок.
На пороге стояла Дарина. Темно-синее форменное пальто с железнодорожными шевронами, туго собранные на затылке волосы, увесистая дорожная сумка в руке. Прямая спина, внимательные глаза, в которых сразу включалась проверка — такая же безжалостная, как осмотр состава перед отправлением.
— Дарина? — Олеся отступила. — Ты откуда?
— Пересадка на дальний поезд. Двенадцать часов до отправления. Впустишь или будем греть лестничную площадку?
— Конечно, проходи. Я просто не ждала.
Дарина переступила порог, и узкая прихожая будто стала теснее. Она скинула массивные ботинки, повесила пальто на крючок, даже не взглянув на плечики.
— Кухня там?
— Да. Я сейчас поставлю воду.
Дарина прошла первой, остановилась у стола, втянула носом воздух.
— Чем у вас пахнет? Подгоревшим кофе и кислым клеем. Окно открой.
— Мирон не любит сквозняки.
— Мирона здесь нет. Открывай, дышать нечем.
Олеся повернула ручку форточки. В кухню ворвался холодный свежий воздух, резкий до слез. Дарина села на табурет и коротко указала напротив.
— Садись.
— Я заварку достану.
— Сядь, сказала. Разговор есть.
Олеся опустилась на стул, пряча руки под стол. Рукава она натянула почти до пальцев.
— Ты похудела, — сказала Дарина без жалости, как называют точное время прибытия поезда. — На себя не похожа. Тень какая-то.
— Нормально я выгляжу. Работы много. В библиотеке готовят выставку, реставрации навалилось.
— Не ври мне этой тоненькой интонацией. У нас так стажеры оправдываются, когда состав не туда загонят. Где твой благоверный?
— На объект уехал. Комиссия сегодня.
— И перед комиссией он решил пройтись по тебе, да?
Олеся застыла.
— Что ты такое говоришь? У нас все хорошо.
— Конечно. Просто ты вздрагиваешь от каждого звука и не смотришь мне в глаза.
— Тебе кажется. Чай черный?
— Черный. Без сахара. И прекрати бегать.
Олеся встала за чашками. Рукав предательски пополз вверх.
— Это что? — голос Дарины стал жестким.
Олеся дернула ткань вниз.
— Ничего. Ударилась об угол комода.
— Об угол, — повторила Дарина. — Дважды. И угол был с пальцами.
— Дарина, не начинай. Я утром правда неловко повернулась.
— На место сядь.
В голосе сестры появился металл. Олеся знала этот тон с детства: спорить дальше было бесполезно…
