Он поднял руку, как делал раньше, но человек в женской одежде оказался совсем не тем, кого он ожидал увидеть

Утро раскололось грохотом упавшей вешалки. Деревянные плечики ударились о паркет, следом шлепнулась ткань.

— Ты надо мной издеваешься?

Олеся остановилась в дверях спальни с подносом в руках. Было немного за семь. С самого рассвета квартира дышала порохом: сегодня на стройку должна была приехать техническая комиссия, и Мирон ходил из комнаты в комнату с таким лицом, будто все вокруг заранее виноваты.

— Что случилось? — осторожно спросила она. — Я погладила светлую рубашку, как ты просил.

Мирон стоял перед раскрытым шкафом в одних брюках. Шея покраснела, под кожей пульсировала вена. Он поднял рубашку двумя пальцами, будто держал грязную тряпку, и шагнул к ней.

— Это ты называешь погладила? Посмотри на воротник. Смотри внимательно.

Он ткнул тканью ей почти в лицо. Олеся отшатнулась, едва удержав чашку с кофе.

— Он ровный. Я вечером проходила воротник отдельно, два раза.

— То есть я слепой?

Он понизил голос. Олеся почувствовала, как холодеет между лопатками.

— По-твоему, я идиот, который цепляется к жене без причины?

— Я этого не говорила.

— Сказала. Только что.

Мирон с силой хлестнул рубашкой по дверце шкафа.

— Ты всегда так делаешь. Стоишь вся белая и несчастная, а меня выставляешь психом. Я для кого здесь жилы рву? Деньги в дом тащу для кого? Чтобы перед важнейшей встречей надеть мятые тряпки?

— Дай мне три минуты, я переглажу. Утюг еще теплый, я быстро.

Она потянулась к рубашке, но Мирон накрыл ее плечо ладонью. Тяжелые пальцы вдавились в ключицу, прижали так, что у нее подкосились колени.

— У меня нет твоих трех минут. Меня уже ждут внизу. Ты специально. Хочешь, чтобы я сорвался, чтобы приехал к людям как оборванец?

— Мирон, больно. Отпусти.

— Тебе больно? — Он усмехнулся. — А мне каково жить с женщиной, которая даже рубашку привести в порядок не способна? Я тебя кормлю, содержу, терплю твои странности, а ты мне нож в спину перед комиссией.

Толчок был коротким, почти будничным, без широкого замаха. Но силы хватило: поднос вылетел из рук. Кофе плеснул на светлые обои, чашка ударилась о ножку кровати и раскололась. Олеся спиной врезалась в высокий комод и опустилась на пол.

— Посмотри, что ты устроила, — сказал Мирон уже спокойно, даже удовлетворенно. — Вечно грязь за тобой.

Она сидела на паркете, прижимая ладонь к ушибленному плечу. Коричневые потеки медленно ползли по стене.

— Зачем ты меня толкнул? — спросила Олеся так тихо, что сама едва услышала свой голос.

— Я тебя не трогал. Ты оступилась. Потому что дерганая.

Он перешагнул через лужу, достал из шкафа другую рубашку и быстро застегнул пуговицы перед зеркалом.

— Лечи нервы, Олеся. Твои сцены меня когда-нибудь добьют.

Она смотрела на его отражение и не могла понять, как человек, только что бросивший ее на пол, может так спокойно поправлять манжеты.

— Убери здесь все. Чтобы вечером квартира блестела. Если в сметах найдут недочеты, я вернусь злой. Лучше не попадайся под руку.

— Я уберу.

— Голос. Уважения не слышу.

Олеся подняла голову.

— Я все уберу, Мирон. Удачи на встрече.

— Вот так и разговаривай с мужем.

В прихожей щелкнул замок. Металлическая дверь хлопнула, и квартира, кажется, осела от тишины.

Олеся осталась среди осколков. Она не плакала. Слезы давно высохли, оставив вместо себя тяжелую пустоту, похожую на серую воду в ведре. Она медленно потянулась к крупному куску керамики и машинально сложила его в ладонь, хотя край был острым. В голове уже начинал запускаться знакомый механизм: может, воротник и правда был плохим; может, если бы она вчера дольше гладила, он не сорвался бы; может, ее вина не в том, что она сделала, а в том, что вообще была рядом. Эта мысль была страшной, но привычной. Она позволяла сохранить иллюзию порядка: если виновата она, значит, она еще может все исправить. Значит, стоит стать тише, внимательнее, правильнее — и следующий удар не случится…