Он поднял руку, как делал раньше, но человек в женской одежде оказался совсем не тем, кого он ожидал увидеть
Дарина поднялась так резко, что табурет отъехал к стене. Одним шагом она оказалась рядом и перехватила запястье Олеси.
— Пусти! — Олеся дернулась, но хватка была железной, без злобы и без суеты.
Свободной рукой Дарина потянула рукав вверх. Ткань нехотя поползла к локтю, открывая кожу. Желтые пятна старых ушибов перемешивались со свежими сине-багровыми следами. Они лежали слоями, как неудачно смытые краски: одно еще не успело уйти, другое уже проступило рядом, третье наливалось темной болью под кожей. Некоторые пятна были похожи на расплывшиеся отпечатки пальцев…
— Значит, комод, — произнесла Дарина ровно.
Она не ахнула, не стала закрывать рот ладонью. В ее взгляде включилась холодная профессиональная фиксация аварии: без истерики, без лишних слов, зато с полным пониманием масштаба.
— Пожалуйста, не делай из этого трагедию, — прошептала Олеся. — Мирон просто вспыльчивый. У него ответственность, стройки, сметы, люди…
— Когда он начал тебя бить?
Дарина отпустила руку и вернулась к столу.
— Он не бьет. Просто иногда не рассчитывает силу. Может толкнуть, если я лезу под руку. Я часто сама…
— Провоцируешь? Чем? Дышишь не по графику? Тарелку ставишь не тем краем?
— Сегодня я плохо выгладила рубашку. У него важная комиссия.
Дарина наклонилась вперед, положив локти на стол.
— Лесь, ты слышишь себя? Взрослый мужик калечит жену из-за складки на воротнике, а ты ищешь, как это объяснить?
— Ты не понимаешь. Он содержит дом. Я в библиотеке получаю немного. Без него я бы не вытянула. Он ремонт сделал, одел меня, продукты…
— И за ремонт ты платишь ребрами?
Слова падали твердо, как штемпель на путевой лист.
— Куда еще он бьет?
— Никуда.
— Снимай водолазку.
— Нет.
— Снимай сама, или я помогу. Мне нужно видеть, что он с тобой сделал.
Олеся замотала головой. В глазах стоял не стыд перед сестрой, а ужас разоблачения. Пока синяки были спрятаны под одеждой, можно было притворяться, что у нее обычный брак, просто сложный, просто с трудным характером мужа. Открыть их — значило признать, что иллюзия умерла.
— Не лезь, прошу. У нас свои порядки. Он потом извиняется. Иногда дарит что-то. В прошлом месяце цепочку принес.
— Где цепочка?
— В шкатулке была. Потом он забрал. Я суп пересолила, он сказал, что я не заслужила.
Дарина медленно вдохнула холодный воздух из форточки. Лицо у нее оставалось непроницаемым.
— Значит так, реставратор. Слушаешь команду. Сейчас ты садишься и рассказываешь все. С самого первого раза. Без песен про его усталость, тяжелое детство и нервы на работе. Факты. Даты. Поводы. Какие травмы.
— Я не буду на него доносить. Он мой муж.
— Он твой палач, Олеся. А ты сидишь в камере и благодаришь за баланду.
— Дарина…
— Если ты сейчас не начнешь говорить, я дождусь его вечером и разобью ему голову чугунной утятницей. Потом сяду. Выбирай, что тебе проще.
Олеся посмотрела в глаза сестре и не увидела там блефа. Только страшную, спокойную готовность сделать ровно то, что сказано. Мирон в ее внутреннем мире был огромной фигурой, управляющей воздухом, деньгами, дверями, наказанием. В этот миг рядом с ним вдруг появилась другая сила — не громкая, не театральная, но твердая, как рельс. От этой силы хотелось одновременно спрятаться и ухватиться за нее обеими руками, потому что Дарина не спрашивала разрешения у страха. Она просто отодвигала его в сторону.
— Два года назад, — начала Олеся едва слышно. — Он искал документы. Синюю папку. Я не знала, где она.
— Дальше.
— Толкнул в грудь. Я упала на комод.
— Потом?
— Через месяц ударил по лицу. Я разбила его любимую кружку. Он сказал, что я специально.
— Он бьет так, чтобы никто не видел?
— Да. По плечам, по корпусу. За волосы дергает. На работу можно ходить, под одеждой ничего не заметно.
— Деньги где?
— У него. Мою карточку он забрал давно. На продукты выдает наличные и заставляет записывать в тетрадь. Я пишу дату, сумму, что купила. Если не сходится — он говорит, что я ворую у собственной семьи. Иногда пересчитывает сдачу прямо у двери, будто я кассирша, которую поймали на недостаче…
