Он признался, что любит другую, а утром нашёл письмо, которое заставило его иначе взглянуть на свой выбор

Следующие недели тянулись странно, как будто дом жил прежней жизнью, а под полом у него уже расходилась глубокая трещина. Олеся оставалась внимательной, приветливой, собранной. При друзьях она смеялась, поддерживала разговор, шутила к месту, умела поставить на стол именно то, что любили гости. Дом при ней снова казался тёплым, обжитым, надёжным.

Но когда дверь за последним гостем закрывалась, улыбка сходила с её лица. Вечерами она садилась у окна и смотрела на тёмные ветви за стеклом. Не плакала, не жаловалась, не спрашивала, куда он ходил мыслями. Просто молчала. И это молчание было не пустым, а глубоким, будто она вела внутри себя долгий разговор, к которому ему не было доступа.

Тарас всё чаще ловил себя на том, что рука всё реже тянулась к телефону в кармане. Та, другая, звонила, обижалась, требовала внимания, жаловалась на пустяки, которые ещё недавно казались ему трогательными. Теперь её голос раздражал, как помеха, врывающаяся в тихую комнату.

Дома было иначе. Здесь не нужно было ни доказывать свою значимость, ни играть в молодость, ни оправдываться перед чужими капризами. Здесь каждая вещь стояла на своём месте, и даже тишина не давила, а держала, как тёплая ладонь на плече.

Он начал приносить Олесе цветы. Сначала без особого повода купил скромные ромашки, потом появились розы — те самые, которые она любила когда-то, ещё в их ранние годы. Она принимала букеты спокойно, без восторга и без вопроса, только слегка улыбалась и ставила в вазу. Но её взгляд при этом задерживался на цветах дольше обычного, словно она запоминала не бутоны, а сам жест…