Он признался, что любит другую, а утром нашёл письмо, которое заставило его иначе взглянуть на свой выбор

Олеся прошла к столу, налила в большую керамическую кружку крепкого чая и села напротив. Край кружки был чуть отколот, но она почему-то всегда выбирала именно её.

— Мы ведь не чужие люди, — произнесла она после короткой паузы. — Столько лет прожили. Сына подняли, дом строили, переживали всякое. Ты работал, я держала рядом всё, что могла удержать. Были и радости, и тяжёлые дни. Всё это не стирается одной фразой.

Тарас молчал, опустив плечи. В комнате слышно было только, как за стеной мерно тикали часы.

— Дом оставь себе, — продолжила она. — Мне не нужно делить стены и мебель. Мне нужно только одно.

Она сделала глоток, поставила кружку на подставку и уже тогда посмотрела прямо, без упрёка, но так внимательно, что ему стало трудно дышать.

— У моей мамы через месяц семьдесят лет. Она к тебе привязалась, как к родному сыну. Я не хочу, чтобы перед юбилеем она узнала о нашем разводе. Подари мне этот месяц. Побудь рядом без холода, без показной любезности, просто как будто мы всё ещё семья. Улыбнись за столом, купи ей те пирожные, которые она любит, помоги накрыть чай. А потом уходи. Я не стану цепляться. Только не ломай ей праздник…

Тарас кивнул. Он шёл к этому разговору, как человек идёт под удар: заранее слышал слёзы, упрёки, звон разбитой посуды. А перед ним сидела женщина, которая не просила любви и не торговалась с болью, а лишь защищала материнский вечер от чужой беды.

— Ты окончательно всё решил? — спросила она тихо.

— Не сегодня, — ответил он, подбирая слова. — Но, наверное, внутри я уже давно туда пришёл.

Олеся вновь обхватила кружку ладонями, будто грелась не чаем, а остатками выдержки. За окном редкий майский дождь постукивал по стеклу, отсчитывая минуты любви, которую оба ещё не решались назвать погибшей…