Он признался, что любит другую, а утром нашёл письмо, которое заставило его иначе взглянуть на свой выбор

Олеся готовила ему любимые блюда: мясо с картошкой, похожее на вкус детства, яблочный пирог с тонкой корицей, от которого он всегда отказывался только на словах. Иногда за ужином она смотрела на него так пристально, что Тарас чувствовал неловкость. В этом взгляде не было ни обвинения, ни надежды — скорее тихое желание сохранить в памяти каждую черту, каждую новую морщину, каждый поворот его головы.

— Ты сегодня хорошо выглядишь, — сказал он однажды, когда свет лампы лёг мягким кругом на тарелки и чашки.

— Спасибо, — ответила Олеся. Улыбка тронула её губы и тут же стала печальной. — Только не разглядывай слишком внимательно. Усталость скоро устроит на моём лице полный беспорядок.

Тарас рассмеялся. Впервые за долгие месяцы — легко, без натяжения. Смех вышел тёплым, настоящим, и на мгновение между ними снова возникла та невидимая дорожка, по которой когда-то можно было прийти друг к другу с любой мыслью.

Олеся взглянула удивлённо, даже радостно, но радость не задержалась. Она отложила ложку, подперла щёку рукой и снова повернулась к окну, где в вечерней темноте покачивались ветви.

И тогда Тараса кольнуло чувство вины. Не за одну измену, не за отдельную фразу, а за годы невнимания. За то, что он разучился видеть, как красиво она умеет быть рядом, как наполняет дом смыслом без громких слов, как её присутствие давно стало для него воздухом…