Она бежала от прошлого, но в лесу столкнулась с тайной, которая оказалась связана с её собственной жизнью

— Мирон Антонович, — прошептала она, касаясь его плеча. — Он знал. Отец знал, что они перепишут дату. Он оставил записку заранее.

Мирон не ответил. Он лежал без сознания, губы посинели, дыхание стало совсем поверхностным. Времени на сомнения, горе и страх больше не оставалось.

Оксана вышла на дорогу одна. Оставила Мирона укрытым всем, что было: ватником, курткой, тряпьём бездомного старика, который молча поделился последним. Она встала на обочине и не стала прятаться, потому что прятаться теперь значило ждать смерти. Выбор был прост: либо остановится машина, либо к утру у неё на руках будет труп.

Остановился старый фургон с надписью медицинского пункта на боку. За рулём сидела женщина лет пятидесяти, в форменной куртке, с усталым лицом человека, который привык выезжать и к родам, и к сердечным приступам, и к человеческому безнадёжью.

Она оглядела Оксану с головы до ног: грязная, без документов, глаза дикие, руки в ссадинах.

Оксана не дала ей заговорить первой.

— В бараке пожилой мужчина. Похоже на сепсис после переохлаждения. Температура около сорока, пульс за сто двадцать, дыхание поверхностное, обезвоживание. Нужна срочная госпитализация, антибиотики широкого спектра, инфузия. Я фельдшер.

Женщина смотрела на неё несколько секунд. Потом коротко кивнула.

— Показывай.

Звали её Раиса Игнатьевна. В машине, пока они везли Мирона в районную больницу, она боковым взглядом наблюдала, как Оксана ставит капельницу с точностью человека, делавшего это тысячи раз.

— Имя у тебя есть, фельдшер?

— Сейчас это не важно.

— Не важно так не важно, — сказала Раиса Игнатьевна и больше не спрашивала.

Но Оксана заметила, как та задержала взгляд на её лице чуть дольше, чем нужно. В больнице Мирона оформили как неизвестного пациента без документов, со слов сопровождающей. Раиса Игнатьевна жёстко пресекла попытку регистратора вызвать полицию прямо у приёмного покоя.

— Сначала капельница и врач, потом бумажки. Регистратура человека с того света не вытаскивает.

Оксана не знала, что в кармане у Раисы лежит телефон с уже открытой сводкой розыска. И не знала, что, отвернувшись к окну, врач набирает не полицию, а совсем другой номер — старый контакт с визитки журналистки, которая семь лет назад расспрашивала медиков по делу убитого геолога.

Мирона увезли в реанимацию. Дежурная врач сказала прямо: шансы есть, но ближайшие сутки решат всё. Оксана осталась в коридоре, где пахло хлоркой, старой краской и ночным казённым теплом. Она сидела на пластиковом стуле, сжимая в кармане записку отца, когда в конце коридора появилась невысокая женщина в потёртой кожаной куртке. Из кармана у неё торчал диктофон, а взгляд был острый, усталый, цепкий — взгляд человека, который слишком долго искал дверь в стене.

— Раиса Игнатьевна позвонила мне час назад, — сказала женщина, остановившись в трёх шагах. — Сказала: привезла фельдшера без документов и старика, лицо которого похоже на исчезнувшего Середу. Я не поверила. Приехала сама.

— Кто вы?

— Надежда Волошина.

Она достала из кармана старую фотографию. Молодой мужчина в каске улыбался на фоне буровой.

— Это Кирилл. Мой брат…