Она бежала от прошлого, но в лесу столкнулась с тайной, которая оказалась связана с её собственной жизнью

Оксана взяла фотографию обеими руками. Она помнила Кирилла другим — неподвижным, с холодной кожей, с тёмной раной у виска, лежащим на промёрзлой земле возле буровой. На снимке он был живой, молодой, чуть щурился от света и улыбался так, будто впереди у него много лет.

— Вы меня ненавидите? — спросила Оксана, не поднимая глаз.

Надежда долго молчала. В коридоре стало слышно, как где-то за дверью капает кран.

— Семь лет я искала, куда направить эту ненависть, — сказала она наконец. — Рада, что не ошиблась адресом. Нет, Дорошенко. Не вас.

Пауза между ними была такой плотной, что Оксана почувствовала: из неё нельзя выйти без правды.

Надежда достала диктофон.

— Есть вопрос, на который мне семь лет никто не смог ответить. Зачем вам было убивать Кирилла, если вы едва знали друг друга?

— Я его не убивала.

— Знаю.

В этом слове не было жалости. Только усталость человека, который слишком долго слышал ложь и научился узнавать её по запаху.

— Я знала это с первого дня, — продолжила Надежда. — Вопрос всегда был не «вы или нет», а «кто». И, кажется, человек за дверью реанимации впервые за семь лет может назвать ответ.

Она включила диктофон, и Оксана вдруг ощутила странную, почти невозможную слабость: будто самая страшная часть пути осталась позади. Ей хотелось поверить, что теперь, когда она дошла до человека, который готов слушать, система уже не сможет сделать вид, что ничего не случилось.

Она ошибалась.

Патруль приехал под утро. Не по звонку Надежды и не по звонку Раисы Игнатьевны. Молодая медсестра на ночной смене увидела в новостной сводке лицо Оксаны и тихо сообщила в местное отделение, пока та ненадолго задремала в кресле у реанимации.

Оксану разбудили двое в форме. Наручники защёлкнулись прямо в коридоре, на глазах у санитарок, пациентов и женщины с опухшим от бессонницы лицом, которая прижимала к груди пакет с передачей. Это было ещё одно унижение за неделю, но странным образом оно почти не достало Оксану. После леса, могилы и радио в бараке стыд перед случайными людьми казался мелкой монетой.

— Дорошенко Оксана Петровна, вы задержаны по факту побега из места лишения свободы, — произнёс старший патруля тоном человека, читающего инструкцию.

— Мирон Середа внутри, — сказала Оксана, пока её вели к выходу. — Он свидетель по делу семилетней давности. Не подпускайте к нему никого из «Северной жилы». Пожалуйста.

Полицейский посмотрел на неё так, как смотрят на людей, произносящих слишком сложные для протокола вещи.

— Не моя компетенция. Моя — доставить вас в изолятор.

У дверей Надежда успела крикнуть ей вслед:

— Я не отступлю, Дорошенко! У меня есть ваши слова, есть записка и есть живой Середа. Как только он сможет говорить, его услышит настоящее следствие.

Дверь патрульной машины захлопнулась, отрезая её голос. Оксана села на жёсткое сиденье, посмотрела на свои руки в наручниках и впервые за долгое время не почувствовала себя одной. Где-то за этими дверями оставались Мирон, записка отца, журналистка с диктофоном и правда, которая уже вышла из-под земли. Её ещё можно было снова попытаться закопать, но теперь для этого понадобилось бы слишком много рук…