Она бежала от прошлого, но в лесу столкнулась с тайной, которая оказалась связана с её собственной жизнью

Дальше всё растянулось почти на три недели. Каждый день Оксана проводила в местном изоляторе, ожидая, что её вернут в колонию и добавят новый срок за побег. Слухи доходили быстро: администрация уже готовит материалы, старый приговор никто не отменял, а значит, её короткая дорога к правде может закончиться в той же зоне, только за более тяжёлой дверью.

В первый же день после задержания в районную больницу приехали врачи из частной клиники, оплаченной через подрядчиков холдинга. Двое мужчин в дорогих костюмах под белыми халатами настойчиво предлагали перевезти Мирона Середу в закрытый реабилитационный центр для «наблюдения». В бумагах фигурировали спутанность сознания, последствия травмы, возможные конфабуляции — все те слова, которыми живого свидетеля можно превратить в больного старика, не отвечающего за свои показания.

Раиса Игнатьевна отказала им так резко, что старший врач потом ещё долго поправлял воротник халата.

— Нетранспортабелен, — сказала она. — И если ещё раз попробуете увезти моего пациента без решения лечащей бригады, я сама вызову полицию. Не ту, которую вы ждёте, а ту, которая будет писать протокол при свидетелях.

В тот же вечер она позвонила Надежде.

— Они хотят сделать из него сумасшедшего раньше, чем он скажет хоть слово под запись официально.

Через два дня Надежда выпустила первую статью. Короткую, осторожную, без громких выводов. Только факты: начальник участка рудника, признанный погибшим пять лет назад, найден живым; имеются следы насильственного захоронения; обстоятельства могут быть связаны с делом об убийстве геолога Кирилла Волошина и приговором Оксаны Дорошенко.

Реакция пришла быстрее, чем она ожидала. Адвокат холдинга Лев Шпак подал иск о защите репутации компании, потребовал удалить публикацию и запретить дальнейшие материалы до окончания проверки. Местный суд рассмотрел ходатайство в ускоренном порядке и наложил предварительный запрет на публикации по теме. Формально — законная мера. По сути — кляп, аккуратно завязанный руками, которые давно научились делать насилие похожим на процедуру.

— Это надолго? — спросила Надежда у своего адвоката, ходя по маленькой редакции между двумя столами, коробками с бумагами и кофемашиной, на ремонт которой вечно не хватало средств.

— Месяц. Может, два. Пока обжалуем, пока назначат заседание. У них юристов больше, чем у нас денег на весь год.

Это было первое серьёзное поражение. Второе пришло через неделю.

Надежда не стала удалять материалы из памяти редакционного компьютера, хотя формально должна была замолчать. Она разложила на полу распечатки, пометки, старые фотографии Кирилла, копии протоколов, больничные справки, всё то, что семь лет собирала почти без надежды на суд. Маленькая редакция вечером казалась не рабочим местом, а полевым штабом после поражения: пустые чашки, лампа с жёлтым кругом света, телефон, который звонил только затем, чтобы кто-то на другом конце советовал ей «не связываться». Надежда каждый раз отвечала спокойно, но после разговора долго держала трубку в руке, будто проверяла, не дрожат ли пальцы.

Запрет публикаций не отменял фактов, но лишал их воздуха. Правда, запертая в папках, снова становилась похожа на слух. Надежда понимала: Гордейчуки выиграли не спор, а время. А время в таких делах опаснее открытой угрозы. За месяц можно вывезти свидетеля, потерять документы, объявить больного безумным, убедить начальство, что всё это истерия журналистки и беглой осуждённой. Она не имела права дать им этот месяц. Поэтому, когда Раиса Игнатьевна сообщила, что Мирон готов говорить дольше нескольких минут, Надежда поехала в больницу так быстро, будто от скорости машины зависела жизнь не одного старика, а всей истории…