Она бежала от прошлого, но в лесу столкнулась с тайной, которая оказалась связана с её собственной жизнью

— У нас есть медальон, — сказала Надежда. — Внутри записка отца Оксаны. Почти тридцать лет пролежала за фотографией.

— Записку надо отдать на экспертизу. Сравнить почерк, найти образцы, подтвердить возраст бумаги и чернил. Это не часы, Надежда. Это недели, может, месяцы. А мне уже звонили сверху с вопросом, почему я трачу силы на дело, где есть вступивший в силу приговор.

— Через две недели у холдинга собрание акционеров, — тихо сказала Надежда. — С прессой, трансляцией, отчётами. Если успеть хотя бы к этому…

— Я не обещаю открыть полноценное дело за две недели, — Левченко посмотрела прямо. — Но если вы принесёте мне архивные документы, я проверю их в ту же ночь. Лично.

Вечером, когда Надежда вышла из здания, где работала Левченко, на парковке к ней подошёл мужчина. Крупный, широкоплечий, в тёмной кожаной куртке. Лицо — в мелких шрамах, взгляд — не угрожающий, а загнанный.

— Надежда Сергеевна Волошина?

Она машинально сунула руку в карман, где лежал телефон.

— Кто вы?

— Тарас Остапович Гайдук. Начальник службы безопасности «Северной жилы».

Надежда отступила на шаг.

— Не подходите.

— Я не за вами пришёл. — Голос у него сорвался так, как не должен срываться у человека, привыкшего отдавать приказы. — Три дня назад мне приказали закопать живого человека в лесу. Я это сделал. А он выжил. И теперь…

Гайдук сжал кулаки.

— У меня дочь почти его дочери ровесница. Когда Середа в яме пошевелился, он не просил помощи. Он сказал: «Простите». Я не знаю, кому. Мне? Дочери? Богу? Но слышу это каждую ночь.

— Чего вы хотите?

Он достал из внутреннего кармана флешку, завернутую в платок.

— Здесь запись разговора, где Назар Олегович лично приказывает ликвидировать Середу, ссылаясь на распоряжение дяди. Потом я понял: распоряжения не было. Здесь же документы о покушении на Аркадия Степановича за границей. Машину готовил человек из моей службы, по заданию Назара. И ещё — копии служебных бумаг, которые за пятнадцать лет проходили через службу безопасности. За такие документы меня самого закопают глубже Середы, если узнают.

— Почему ко мне? Почему не в полицию?

Гайдук устало усмехнулся.

— Потому что здесь есть номера, которые набираешь в полиции, а звонок всё равно приходит в кабинет Гордейчука. А вы семь лет писали о Кирилле, даже когда вас никто не хотел читать.

Он развернулся, но Надежда остановила его вопросом, который носила в себе семь лет:

— Это вы убили моего брата?

Гайдук замер. Долгая пауза растянулась между ними холодным тросом.

— Да, — сказал он наконец. — По приказу Назара. Ему тогда было девятнадцать. Хотел доказать дяде, что умеет решать проблемы. Кирилл нашёл документы по нелегальной добыче и собирался передать их в надзор. Назар позвонил мне. Мне было сорок два. У меня была семья. Я сделал то, о чём меня попросили.

Надежда стояла неподвижно. Руки она спрятала в карманы так глубоко, что побелели костяшки.

Ей много раз представлялось, как это будет: она узнает имя убийцы, услышит признание, почувствует облегчение или, наоборот, ярость, которая наконец получит форму. Но реальность оказалась пустой и тяжёлой. Перед ней стоял не чудовище из ночных кошмаров, а уставший мужчина с серым лицом, и это было почти невыносимее. Потому что Кирилл умер не от мифического зла, а от трусости, приказа, расчёта и чужой привычки считать чужую жизнь мелкой помехой. Надежда вдруг поняла, что ответ не возвращает брата. Он только убирает темноту с места, где всё эти годы лежала боль.

— Спасибо, — сказала она очень тихо. — Теперь я знаю, кто забрал у меня брата.

— Что будет со мной, когда они узнают?

— То же, что должно быть с любым, кто убил человека.

Гайдук кивнул, будто ожидал именно этого.

— Почему вы не добили Середу? — спросила она ему в спину.

— Потому что он попросил прощения, — глухо ответил Гайдук. — Я был в маске, он меня не видел. И всё равно сказал это в пустоту. Я должен был остаться и убедиться, что он умер. Не смог. Уехал. Не называйте это жалостью. Просто не выдержал ещё одной минуты…