Они вышвырнули её из тамбура в ночной лес, забыв проверить документы в её сумочке

Спряталась за кустом. Низким, корявым кустом ивы, который рос у самого подножья насыпи. Через ветки можно было смотреть, оставаясь невидимой.

Туман редел. Очертания становились яснее. Метрах в сорока от неё, за ивником, открывалась небольшая поляна.

На поляне стояла телега, старая, деревянная, с одной осью. Рядом лошадь, гнидая, привязанная за повод к молодой березе. Лошадь стояла, опустив голову, и пощипывала пожухлую траву.

Возле телеги, наклонившись над поваленной сосной, работал мужчина. В телогрейке. В шапке-ушанке с одним отстегнутым ухом.

С топором. Рубил сухостой, ровно, по-крестьянски, обрабатывая ствол на чурбаки. Лошадь, телега, топор.

Мужик в телогрейке. Здесь, за восемьсот километров от областного центра, в лесу между станциями, в полшестого утра. Оксана сидела за ивовым кустом и не двигалась.

Она смотрела на этого мужика. И первая мысль, которая возникла у нее, когда она его увидела, была не спасена. Совсем не спасена.

Первая мысль была другая. Эта мысль была короткая, простая и страшная. А вдруг он тоже знает.

Час она наблюдала за ним. Не пятнадцать минут, не полчаса. Час.

Это было профессиональное наблюдение, к которому ее приучили на курсах еще в восемьдесят первом году, когда она работала в районной прокуратуре и училась устанавливать наружку. Главное правило наблюдения — не торопиться. Терпеливый наблюдатель видит то, чего не видит тот, кто торопится.

Туман редел медленно. Сначала проступила сама поляна, метров двадцать в поперечнике с поваленной старой сосной у дальнего края. Потом обозначились очертания телеги.

Двуколка с высокими бортами, изношенная, с одним облезшим колесом, которое скрипело при каждом движении лошади. Потом стала видна сама лошадь. Гнидая, средних лет, спокойная.

Хорошая рабочая лошадь. Не из тех, что у воровских заготовителей. Те держат лохматых выносливых мерзавок, которые не пугаются криков.

Это была опрятная, ухоженная лошадь с подстриженной гривой. Это было первое наблюдение в ее пользу. Воровская лошадь лохматая.

Это нет. Мужик работал ровно. Один удар топором.

Пауза. Поправка положения чурбака. Следующий удар.

Не торопился. Не оглядывался. Не смотрел по сторонам.

Человек, который ворует, всегда смотрит по сторонам. Этот нет. Этот занимался обычной работой и не ждал, что кто-то его увидит.

Второе наблюдение в ее пользу. К 20-й минуте он закурил. Достал из кармана телогрейки помятую пачку, вынул папиросу, прикурил от спички.

Закурил, прислонился к телеге, посмотрел на лошадь. Лошадь подняла голову. Он что-то ей сказал.

Оксана не разобрала слов, услышала только интонацию. Теплую, спокойную. Так разговаривают с лошадью люди, которые лошадь любят.

Третье наблюдение. К 35-й минуте он запел. Пел тихо, под нос, на старый протяжный манер.

Слов было не разобрать, только тянущиеся гласные и обрывки чего-то знакомого. Может быть, старую протяжную песню. Может быть, не то.

Но это была старая песня, не новая, не блатная. Не то, что поют в кабаках у пристани. Четвертое.

И вот тут она увидела главное. Когда он повернулся к ней спиной, чтобы поднять следующий чурбак, она разглядела, наконец, его телогрейку. На правом рукаве выше локтя был нашит выцветший прямоугольник.

Кусок плотной ткани с типографской печатью. Нашивка «Путейская». Стандартная нашивка работника путевой охраны ведомства путей сообщения.

На таких нашивках всегда печатался номер околотка и фамилия с инициалами обходчика. Издалека номер было не прочесть, но сама нашивка была. Характерная, узнаваемая.

Темно-зеленая с белой каймой. Это был не местный. Это был работник железнодорожного ведомства.

Путевой обходчик, который, как многие в эти годы, подрабатывал заготовкой дров для собственных нужд или для соседних поселков. Потому что обходчику в девяностых платили мало, а топить надо было. Тогда Оксана встала.

Она встала медленно, не делая резких движений. Левой рукой держалась за ивовый ствол. Правое плечо к этому моменту уже не висело.

Она его как-то расходила за дорогу, и теперь оно ныло, но работало. Из-за куста она вышла так, чтобы ее было сразу видно, не подкрадываясь, не из-за спины. Никто не должен подкрадываться к человеку с топором.

Здравствуйте. Голос у нее прозвучал тише, чем она хотела. Хрипло.

Она прокашлялась, повторила. Здравствуйте. Федор Лукич замер.

Он держал в правой руке топор, в левой — недокуренную папиросу. Папироса упала в траву и зашипела на сырости. Он медленно повернулся к ней.

Лицо у него было обветренное, в глубоких морщинах, с короткой седой щетиной. Глаза светлые, серые или светло-голубые, в утренней мгле было не разобрать. Он посмотрел на нее…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇