Они вышвырнули её из тамбура в ночной лес, забыв проверить документы в её сумочке

Ступня была разбита в кровь. Она не видела ран, но чувствовала липкость. Намотала туго.

Завязала узлом. Это была не обувь, но хоть что-то. Встала.

Сделала первый шаг. Шпала. Второй.

Шпала. Третий. Раз, сказала она вслух.

Два. Три. Голос ее прозвучал чужим, но это было неважно.

Главное, что мозг слышит цифру. Она пошла. Вдоль рельс, по шпалам, с левой стороны от внутреннего рельса.

По шпалам идти трудно. Расстояние между ними не совпадает с шагом. Приходится либо переступать через одну, либо семенить через каждую.

Она выбрала через одну. Левая нога на шпалу, правая мимо в щебень. Левая на шпалу, правая в щебень.

Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать.

Шла она медленно. Каждый шаг откликался в голове ударом, будто кто-то изнутри стучал кулаком в висок. Правое плечо начало болеть.

Оно отходило, и боль возвращалась. Это было хорошо. Боль значит чувствует.

Не чувствует — хуже. Сто. Сто один.

Сто два. К двум стам её начало знобить. Она почувствовала это по зубам.

Они вдруг стали стучать. Это был обычный озноб, ничего страшного. Тело сопротивлялось холоду.

Хуже будет, когда озноб прекратится. Это она знала тоже. Триста семьдесят.

Триста семьдесят один. Озноб прекратился к четырем стам. Это было плохо.

Это значило, что тело отказывалось от борьбы за тепло. Это означало гипотермию. Час до отключения сознания.

Может быть два, если идти. Четыреста двенадцать. Четыреста тринадцать.

Она шла. Левая ступня под повязкой кровоточила. Это она поняла потому, что повязка стала мокрой.

Тяжелой и мокрой. Кровь смешивалась с щебеночной пылью и подсыхала черной коркой. Это была работа сердца.

Оно гнало кровь. Оно её грело. Пусть течёт.

Пусть течёт. Если кровь течёт, она ещё жива. Шестьсот.

Шестьсот один. Шестьсот два. Где-то на счёте семьсот пятьдесят она поняла, что больше не плачет.

Это произошло само. Слёз больше не было. В горле сухо.

В глазах сухо. Девятьсот сорок один. Девятьсот сорок два.

К тысяче небо на востоке. Позади неё, потому что она шла на запад, начало бледнеть. Тонкая серая полоса прошла по верхушкам сосен.

Это был не рассвет ещё, но первый его признак. Лес стал проявляться из темноты. Сначала контуры стволов.

Потом отдельные ветки. Потом туман между деревьями. Туман пах сырой хвоей и креозотом, пропиткой шпал.

Этот запах она запомнит на всю жизнь. Тысяча. Она досчитала до тысячи.

Села на рельс. Не на шпалу, на рельс. Холодный, сырой от росы.

Села боком. Сидела минуту. Потом начала считать, снова не вставая.

Раз. Два. Три.

Четыре. К двадцати встала. Пошла дальше.

Ещё тысяча. Дошла до неё. Села.

Ещё тысяча. Дошла до неё. К третьей тысяче рассвело по-настоящему.

Серый осенний рассвет с густым туманом. Таким густым, что в десяти метрах ничего не было видно. Видны были только два рельса под ногами и шпалы, уходящие в белизну.

Если бы её сейчас догнал поезд, машинист увидел бы её за двадцать метров и не успел бы остановиться. Но поездов не было. После встречного состава, который она слышала час назад, прошел, наверное, один товарняк где-то очень далеко.

Сейчас на линии было пусто. И тогда она услышала. Где-то впереди, чуть в стороне от насыпи, в тумане, раздался звук.

Глухой, ритмичный. Не сразу она поняла, что это. Сначала подумала — стучит сердце.

Потом — что это поезд далеко. Потом поняла. Топор.

Кто-то рубил, не торопясь, с отдыхом между ударами, ровно. Один удар — пауза. Второй — пауза.

Третий. Это был не путевой обходчик. Путевой обходчик не рубит лес.

У него есть бензопила и казённая печь. Ему дрова привозят. Это был кто-то другой.

Местный, из посёлка. Заготавливает на зиму. Оксана остановилась.

Не пошла на звук. Она стояла на шпале и слушала. Считала между ударами.

Один удар — три секунды паузы. Один удар — три секунды. Регулярно, спокойно.

Опытный человек. Рубит давно, привык. Местный.

Из материалов дела она помнила. В посёлках вдоль железнодорожной магистрали многие жители подрабатывали на разгрузке вагонов на товарных дворах. Через эти же товарные дворы шли краденый цветмет и кабель.

То есть кто-то из местных был в цепочке. Не все. Может, один из ста.

Но узнать, кто именно, невозможно. Особенно вот так, в одной разорванной ночной рубашке, в тумане, в полшестого утра. Думай, Оксана.

Думай! Она сошла с насыпи. Спустилась по откосу. Медленно, держась левой рукой за траву…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇