Они перешли черту, когда обидели мать вора в законе, и вскоре пожалели о своём решении

Леонида Кулинича взяли на следующий день. Ему было сорок два, и вся его жизнь помещалась между папками, печатями и трусливой преданностью тем, кто громче приказывает. Он начинал мелким служащим, научился улыбаться начальству, молчать при грязных разговорах и ставить подпись там, где от неё зависели чужие дворы.

Именно он ходил к Анне Семёновне. Сначала вежливо, почти ласково. Потом настойчиво. Потом уже с намёками, от которых у соседей холодели руки. Если собственники сопротивлялись, у них начинались проверки, отключения, предписания, странные визиты. Кулинич редко пачкал руки сам. Он просто открывал дверь тем, кто умел пачкать.

Его вытащили из машины утром, на светофоре. Тарас подошёл к водительской двери и открыл её так спокойно, будто имел на это право. Кулинич даже крикнуть не успел.

В старом доме он развалился быстрее всех: плакал, заикался, повторял про приказы, должность, кредиты, больную мать, семью, ответственность — всё сразу, перемешивая оправдания со страхом. Мирон слушал долго и молча.

— Ты трижды приходил к Анне Семёновне, — сказал он наконец.

— Я предлагал условия. Хорошие условия. Она могла получить больше, чем дом стоил.

— А когда отказалась, ты позвонил Гринюку.

— Романюк сказал усилить давление. Я только передал.

— Ты знал, кто такие люди Гринюка.

Кулинич замолчал. Слёзы на его лице не были раскаянием. Только страхом за себя.

— Что вам нужно?

— Все документы по «Меридиану». Земля, разрешения, схемы выкупа, жалобы, служебные записки, владельцы, подписи.

— Они в администрации. Там охрана.

— У тебя доступ.

— Меня поймают.

— Не поймают, если сделаешь без паники. Ночью придёшь, скажешь, что нужны срочные бумаги. Тебя пропустят. Заберёшь папки и вынесешь.

— А если нет?

Мирон посмотрел на него почти спокойно.

— Тогда вернёмся к разговору. Но выборов будет меньше.

Кулинич сглотнул.

— А потом?

— Пишешь заявление об уходе. И признание: как действовал по приказу Романюка, как передал Гринюку распоряжение давить на мою мать.

— Это конец.

— Конец начался в ту ночь, когда ты решил, что старую женщину можно сломать чужими руками.

Ночью Кулинич вошёл в здание администрации, улыбнулся охраннику, поднялся в свой кабинет и вынес три коробки документов. Утром его заявление лежало у секретаря, а сам он ехал к дальним родственникам, надеясь раствориться там, где никто не знает его подписи.

Пятый больше не держал их общую ложь…