Почему после слов случайного встречного я развернулась и поехала
— Я прошу тебя не звонить мне больше. И не писать. Мне нужно время, а потом… нет, не время. Мне просто нужно, чтобы тебя не было в моей жизни. Это мое решение. Я его не пересмотрю.
Катя плакала. Анна слышала это отчетливо, не всхлипы, а то тихое, задавленное плачем дыхание, которое хуже всхлипов.
— Прости меня, — сказала Катя едва слышно.
— Я слышу тебя, — сказала Анна. — Но это не меняет ничего. Прощай, Катя.
Она нажала отбой. Потом сидела за кухонным столом долго, может быть час, может быть больше. Пила остывший чай, смотрела в окно. Думала не о Германе и не о Кате. Думала о восьми годах, которые теперь выглядели иначе, чем вчера, и о том, что это не значит, что их не было. Они были. Просто часть из них оказалась не тем, чем казалось. Это больно, но это не катастрофа. Анна убрала чашку в раковину, открыла ноутбук и начала работать. Был незакрытый проект, который ждал ее правок еще со вторника. Работа шла хорошо. Руки делали свое дело, голова была занята чертежами, и это было правильно. Вечером она вышла на прогулку. Долго шла вдоль реки, без цели. Река блестела в закатном свете. Она думала о лесе, о старом темно-зеленом внедорожнике, о ровном звуке топора, о человеке, который сказал «стойте», и этого оказалось достаточно.
Май закончился тихо. Анна работала. Это было самым простым и самым честным, что она могла делать в те дни — приходить в бюро, садиться за стол, открывать проекты и делать их хорошо. Работа не требовала от нее ничего лишнего, только внимание и точность. Она отдавала и то, и другое с той полной отдачей, которая бывает, когда больше некуда складывать энергию. Коллеги заметили, что свадьба не состоялась. В небольшом коллективе такие вещи не скроешь. Никто не спрашивал напрямую. Алина, коллега с соседнего стола, однажды молча поставила рядом с ее ноутбуком чашку кофе и сказала только:
— Если что, я здесь.
Анна кивнула. Этого было достаточно.
Герман позвонил еще дважды, в первую неделю. Оба раза она не взяла трубку. Потом звонки прекратились. Через своего адвоката он прислал короткое письмо, формальное, сухое, в котором говорилось, что претензий имущественного характера он не имеет. Анна передала письмо своему адвокату и забыла о нем. С полицией было сложнее и дольше. Механик из ее городского сервиса составил письменное заключение. Надрез тормозной трубки выполнен режущим инструментом. Характер повреждения исключает производственный дефект или естественный износ. Это заключение стало основой для возбуждения дела. Следователь, молодая женщина с внимательными серыми глазами, вызывала Анну на беседу дважды. Первый раз в конце мая, второй — в начале июня. Виктора Долинского вызвали на допрос. Мастер из сервиса, тот самый с усами, который написал в квитанции «всё в норме», был установлен и допрошен. Детали следствия Анне не сообщали, так работает система. Но следователь при последней встрече сказала коротко:
— Дело движется. Вы все сделали правильно, что обратились сразу. У нас есть показания мастера и документы, подтверждающие, что доступ к машине был только у сотрудников сервиса. Плюс выяснилось, что Виктор Долинский был должен крупную сумму Герману по каким-то старым делам. Возможно, это и стало мотивом — он рассчитывал, что если Катя станет женой Германа, то зять этот долг просто простит. Бизнесмен рискнул всем ради дочери и спасения своей мастерской.
Катя не звонила. Не писала. Выполнила просьбу или поняла, что слова кончились. Анна думала о ней иногда, не со злостью, а с тем особым чувством, для которого нет точного слова. Что-то среднее между горечью и недоумением. Восемь лет — это не срок, который вычеркивается одним решением. Он остается в памяти, просто меняет цвет. Становится не теплым, а нейтральным. Как старая фотография, которую не выбрасываешь, но и на видное место не ставишь. В первые две недели Анна жила по расписанию, жестко, почти жестоко по отношению к себе. Подъем в шесть. Пробежка вдоль реки, пять километров, каждый день. Завтрак. Работа. Вечером либо снова работа, либо книга, либо долгая прогулка без цели. Она не ходила в рестораны, которые знали их с Германом как пару. Не появлялась на общих мероприятиях. Строила новый ритм, методично, как строят фундамент. Сначала не видно результата, но без него не на что опереться.
На третьей неделе она поняла, что стало легче. Не радостно, именно легче. Как после долгой болезни. Слабость еще есть, но температуры уже нет. И это само по себе уже хорошо. В конце мая она позвонила маме. Они разговаривали редко. Мама жила в другом городе. У нее была своя жизнь, плотная и самодостаточная. Анна не стала подробно объяснять. Сказала коротко:
— Свадьбы не будет. Я в порядке. Не переживай.
Мама помолчала, потом сказала:
