Почему после выхода молодоженов племянники бросились пить валерьянку

— он сам не узнал свой сорвавшийся голос. Она посмотрела на него совершенно без выражения.

— Вы работали в доме малютки. Приносили детям овсяное печенье. Пекли его сами.

Что-то неуловимое мелькнуло на её лице, как рябь на воде.

— Дом малютки… Да, мои детки. Жанна всё время ругалась, говорила, что я их балую. А я просто не могла иначе. Они ведь такие маленькие, вечно голодные.

Данил достал из внутреннего кармана куртки зайчика. Серо-белого, сильно потрёпанного, с одним ухом длиннее другого. Пуговичные глаза потускнели, одна пуговица давно треснула пополам. Он подошёл и бережно положил игрушку ей на колени. Её пальцы — тонкие, покрытые старческими пятнами — робко коснулись ткани. Ощупали неровные ушки, наткнулись на облысевший помпон.

— Зайчик, — прошептала она. — Я его вязала. Из серой пряжи. И немного белой, от старого шарфа… Распустила шарф, потому что пряжи не хватало.

Она подняла на него глаза. В них загорелся крошечный огонёк, как спичка в темноте — неяркий, готовый в любую секунду погаснуть.

— Для кого я его вязала?

— Для меня, — сказал Данил. И его голос сломался — тихо, как хрустит ветка под снегом. — Я Данилка.

Прошло пять секунд. Десять. За стеной бубнил телевизор. За окном скрипела сосна.

— Данилка, — медленно повторила она. — Маленький, тихий…