Почему после выхода молодоженов племянники бросились пить валерьянку
Через неделю Костя пришёл на смену с небольшим листком бумаги. Кудрина Валентина Борисовна, 1952 года рождения. Снята с регистрации в 2020-м году. Направление в дом-интернат для престарелых «Кедровый Бор», посёлок Сосновка, соседний регион. «Она жива. И она в доме престарелых. В четырёхстах километрах отсюда», — тихо сказал друг. «Спасибо», — ответил Данил. Это был самый длинный и самый искренний монолог, который Костя от него когда-либо слышал.
В субботу, ровно в пять утра, он сел в свою старую машину и поехал. Четыреста двадцать километров пути. Трасса была пустой, октябрь, рассветало поздно, вдоль обочины мелькали голые деревья. Он даже не включил радио, ехал в полной тишине. И думал. Прошло двадцать два года. Что, если она его совершенно не помнит? Что, если ей теперь всё равно? Этот последний вопрос обжигал изнутри сильнее остальных.
Дом-интернат оказался типовым трёхэтажным зданием из бежевого кирпича, спрятанным за забором. «Кедровый бор». Хотя никаких кедров там не было — только обычные сосны и одна одинокая берёза у входа. На проходной дежурила женщина в синем медицинском халате.
— К Кудриной, Валентине Борисовне.
— Родственник?
— Нет. Я рос в доме малютки, она была моей воспитательницей. Искал её очень долго. Пожалуйста, пустите.
Медсестра Надя помолчала. Потом сняла очки, протёрла их подолом халата и коротко бросила: «Подождите». Вернулась она через десять минут. «Идёмте, только недолго. У неё деменция, начальная стадия. Не всегда помнит, кто она. Бывает, что в деталях помнит события тридцатилетней давности, но забывает, обедала ли сегодня».
Коридор второго этажа пах разогретой больничной едой и резкой дезинфекцией. Стены бледно-зелёного цвета были исполосаны потертостями от инвалидных кресел. Из одной палаты доносились звуки ток-шоу, из другой — глухая тишина. «Она в дальнем углу, у окна», — подсказала Надя. Палата была рассчитана на четыре койки. Она действительно сидела у окна. Маленькая, сухонькая, с белыми как снег волосами. Руки мирно покоились на коленях. Между пальцами был зажат носовой платок, который она бесконечно перебирала: складывала, разглаживала и снова складывала. За окном качались сосны, но она смотрела на них так, словно вряд ли видела.
Данил застыл в дверях и не мог сделать ни шагу. Это была она. И одновременно — не она. Та женщина в его памяти была круглолицей, тёплой, с тёмными волосами. Эта была худой, как тростинка, с тонкой морщинистой шеей. Но когда она повернула голову, он увидел её глаза. Те же самые. Усталые, тёплые, добрые. «Валентина Борисовна?»
