Почему после выхода молодоженов племянники бросились пить валерьянку
с вот такими глазами.
Она показала дрожащими руками: большие-пребольшие.
— Он никогда не плакал. Заплакал только один раз — когда я уходила.
Она протянула руку, медленно, словно во сне, и коснулась его лица. Пальцы были холодными и очень лёгкими. Провела по щеке, по лбу.
— Вырос. Большой какой…
Данил взял её руку обеими своими — жёсткими, покрытыми мозолями и ожогами от сварки, — прижал к щеке и закрыл глаза. Он сидел так, совершенно не шевелясь, пока за стеной окончательно не замолчал телевизор.
С тех пор он приезжал каждую субботу. Четыреста двадцать километров туда, столько же обратно. Выезжал в пять утра, возвращался ближе к полуночи. Старая машина скрипела и грозилась развалиться прямо на трассе, но упорно держалась. Как и он сам. Валентина Борисовна узнавала его не всегда. В хорошие дни она радовалась: «Данилка пришёл!», просила налить чая. В плохие дни — смотрела сквозь него, бесконечно перебирая свой платок. Но даже в самые плохие дни, когда он доставал старого зайчика и клал ей на колени, что-то в ней менялось. Не в глазах, а в руках. Пальцы находили знакомую фактуру ткани, и напряжение в теле сразу отпускало. Она расслаблялась, как ребёнок, которому вернули любимую игрушку.
Он привозил ей домашнюю еду: наваристый бульон, котлеты, свежие яблоки. Однажды привёз овсяное печенье, испечённое по рецепту из интернета. Получилось криво, сбоку немного подгорело. Она откусила кусочек, жевала медленно, задумчиво. Потом вдруг подняла глаза — взгляд стал ясным, как у человека, только что вынырнувшего из-под воды. «Это же моё печенье! Откуда ты знаешь рецепт?» «Не знаю, просто нашёл в интернете. Оно случайно похоже?» Она ничего не ответила. Просто доела и попросила ещё одну штуку.
Медсестра Надя позже рассказала ему, что до интерната Валентина Борисовна работала простой нянечкой в садике. Потом долго ухаживала за сестрой, которая тяжело слегла. Когда сестра умерла, Валентина Борисовна осталась совсем одна, без собственного жилья, с начинающейся деменцией. Так и оказалась здесь. Однажды Надя отозвала Данила в коридор. «Данил, вы же понимаете, что лучше ей не станет? Деменция — это не простуда. Она будет помнить всё меньше и однажды может перестать узнавать вас совсем». «Знаю», — ответил он. «И всё равно будете ездить по восемьсот километров каждые выходные?» «Она приходила ко мне каждую ночь. Четыре года подряд. В то время, когда ко мне больше никто не приходил. Мне абсолютно без разницы, помнит она это или нет. Главное, что я помню». Надя отвернулась и быстро ушла по больничному коридору. У неё сильно защипало глаза.
Через три месяца регулярных визитов Данил понял одну страшную вещь: так дальше продолжаться не может. Валентина Борисовна стремительно худела. Больничный обед часто оставался нетронутым — она просто забывала поесть. На руке появился синяк — упала, а старики здесь падают часто. Одежда застёгнута не на те пуговицы, волосы расчёсаны кое-как. На восемьдесят шесть проживающих приходилось всего двенадцать сотрудников. А ночью — и вовсе двое. Два человека на восемьдесят шесть немощных стариков, половина из которых не могла самостоятельно дойти до туалета. Арифметика была простой и беспощадной.
В декабре Данил пришёл в кабинет к заведующей, Инне Владимировне. «Я хочу забрать Валентину Борисовну. Домой, к себе». Заведующая — уставшая женщина лет пятидесяти, с седой чёлкой и глазами, которые видели в этой жизни слишком много горя, — посмотрела на него и тяжело вздохнула.
— Вы ей кто?
