Подняв беременную со дна живой, водолазы не могли понять, как она выжила. А выслушав её рассказ — отказались нырять снова

— Живая, — сказал Максим. Голос у него сорвался, и прозвучало это не как сообщение, а как вопрос к самому миру.

Пожилой мужчина перекрестился. Яков сел прямо на землю рядом с одеялом, достал из промокшего кармана пачку сигарет, нашел одну не до конца размокшую и попытался прикурить. Зажигалка щелкнула раз, другой, третий. Наконец огонек появился. Он затянулся слишком глубоко и закашлялся почти так же, как только что кашляла женщина.

Он смотрел на нее и не мог соединить увиденное с тем, что знал. Без воздуха, без снаряжения, на двенадцати метрах, в ледяной воде — не меньше двадцати минут, а скорее больше. Мужчина заметил вещи сорок минут назад. Сколько времени она была в воде до этого, никто не знал. Люди не возвращаются после такого. Это не мнение, не суеверие, не служебная привычка. Это закон тела. Но закон лежал перед ним на мокром одеяле, дышал, кашлял и цеплялся пальцами за ткань.

Белый медицинский микроавтобус подскочил на грунтовке через семь минут и остановился почти у самого берега. Фельдшер Лидия, плотная женщина в синей форме, выскочила первой. Она работала быстро, без лишних вопросов: давление, пульс, зрачки, кислород, капельница. Только однажды подняла глаза на Якова.

— Сколько она была под водой?

Яков помедлил. Соврать было бы проще. Сказать «не знаю, немного», дать человеку удобную рамку, в которую можно поместить случившееся. Но он не умел так.

— Не знаю, — ответил он. — Долго.

Лидия посмотрела на него внимательно, с тем выражением, с каким медики смотрят на факты, не желающие входить в карту. Больше она ничего не спросила.

Женщину переложили на носилки и подняли в машину. Лидия закрепляла систему, когда пострадавшая открыла глаза. Не резко — медленно, как человек, который просыпается не после обморока, а после сна такой глубины, что мир приходится узнавать заново. Глаза у нее были темные, большие, и смотрели они не на фельдшера, не на потолок, а куда-то сквозь машину, в невидимую точку.

Потом она подняла руку и схватила Лидию за запястье. Фельдшер вздрогнула: хватка оказалась неожиданно сильной.

— Там внизу кто-то стоит, — проговорила женщина охрипшим, надорванным голосом. — Они меня не отпускали. Держали.

— Тише, милая, тише, — Лидия осторожно разжала ее пальцы. — Вы уже наверху. Вы в безопасности. Сейчас поедем в больницу.

Женщина закрыла глаза. Рука ее упала на одеяло, губы шевельнулись, но слов больше не было. Лидия постучала по перегородке, машина тронулась, запрыгала на кочках и потянула за собой облако пыли.

Яков и Максим остались у карьера. Они стояли рядом и смотрели, как белый кузов исчезает за поворотом. Вода за их спинами снова стала гладкой. Будто ничего не случилось.

— Степанович, — тихо сказал Максим. — Это как?

Яков не ответил. Докурил сигарету до фильтра, раздавил окурок каблуком и пошел собирать снаряжение. Руки у него еще дрожали, поэтому он старался держать их в карманах, когда это было возможно. Максим, конечно, заметил. Но, к его чести, промолчал.

Назад они ехали без радио. Старый приемник в машине обычно хрипел новостями и музыкой, но сейчас Яков сам выключил звук. Он держал руль крепко, почти до боли, и перед глазами у него раз за разом возникало одно и то же: желтый круг фонаря, женщина между валунами, ее закрытые веки, волосы, шевелящиеся в воде, и темные силуэты, которые то ли были, то ли родились из усталости и мути.

Он сердито тряхнул головой. Ему пятьдесят пять. Он всю жизнь имел дело с тем, что можно потрогать, измерить, вытащить веревкой, описать в журнале. Он не верил в домовых, водяных, призраков и прочие разговоры для кухонь. Но пальцы на руле дрожали, и в глубине груди уже росло тяжелое знание: этой ночью он не заснет.

Дома Яков поставил чайник, сел за кухонный стол и достал из нижнего ящика старую тетрадь. В нее он записывал свои погружения: даты, место, глубину, условия, результат. Почерк с годами менялся, становился крупнее, жестче, но записи оставались аккуратными.

Он листал страницы, пока не нашел нужное место. Старый гранитный карьер. Девятнадцатое июня 2005 года — подъем мужчины около тридцати. Через несколько дней — подросток, четырнадцать лет. Потом 2009-й, мужчина двадцати шести. 2011-й, женщина сорока с лишним. 2014-й, мужчина пятидесяти лет. 2017-й, подросток. 2020-й, мужчина тридцати пяти.

Семеро за двадцать лет. Семь раз Яков опускался на это дно и поднимал тех, кого уже не вернуть. Сегодня был восьмой спуск. И впервые за тридцать лет человек, которого он поднял со дна, остался жив.

Он закрыл тетрадь и обхватил ладонями кружку. За окном вечер густел медленно: над крышами метались стрижи, где-то лаяла собака, по дальним путям прошел поезд, и низкий гул прокатился по стеклам. Все было обычным. Кухня, чай, скатерть с выцветшими цветами, тень жены в соседней комнате. Только сам Яков уже не был прежним.

Не зная зачем, он взял телефон и позвонил в больницу. Дежурная медсестра сообщила, что пациентку доставили, состояние стабильное, ребенок жив, сердцебиение нормальное. Яков хотел поблагодарить и отключиться, но вместо этого спросил:

— Она что-нибудь говорила?

На том конце помолчали.

— Бредит немного, наверное. После такого шока не удивительно. Все про каких-то людей на дне повторяет.

Яков медленно положил телефон на стол. Чай остывал, темнел в кружке. За окном окончательно погас последний свет, и стекло стало черным, как вода на глубине… 👉👉👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже👇👇👇