Полина очнулась в больничной палате раньше времени и случайно услышала разговор, который не предназначался для неё…

Олеся посмотрела в окно. За стеклом был обычный серый день. Не майский, не яблоневый, без запаха цветов. Но в этой серости уже не было прежней безнадёжности.

— У меня была настоящая любовь, — сказала она. — И мне больше не нужно искать замену. Суррогаты только ранят. Я буду жить, работать, заботиться о том, что мне дорого. И помнить Даню.

Она улыбнулась чуть мягче.

— Зато у Миры, кажется, всё складывается. Литвиненко к ней уже не только по делу ходит. Они меня на свадьбу пригласили, представляешь?

Мать грустно улыбнулась сквозь слёзы.

— Может, хоть у неё получится.

Суд прошёл тяжело, но Олеся выдержала. Она дала показания, не отвела глаз, когда пришлось говорить о нападении, о дарственной, о разговоре с Богданом. Вероника старалась выглядеть несчастной жертвой обстоятельств, Богдан — человеком, которого загнали в угол, но правда уже не пряталась за их словами.

В ночь после процесса Олесе снова приснился Данило.

Он стоял на той же аллее, среди цветущих яблонь. Молодой, красивый, светлый — такой, каким остался в её памяти. На этот раз она не бросилась к нему сразу. Просто смотрела, боясь спугнуть.

Данило улыбнулся и поднял руку в прощальном жесте.

— Я буду ждать нашей встречи, Леся, — сказал он. — Но пусть она случится как можно позже. Береги себя, родная.

Олеся проснулась с мокрыми глазами, но без прежней тяжести в груди. За окном ещё было темно. Где-то далеко начинался новый день.